В свете закатного солнца резко выделялись красные, безжизненные, без клочка зелени, скалы Синайского полуострова, – наверное, такими они были и тысячи лет назад, во времена фараонов, и так же бесстрастно наблюдали за происходящим.

Мы находились на внешнем рейде порта Суэц среди множества кораблей и судов, готовящихся войти в Суэцкий канал с утренним караваном. Было уже поздно, и хотя рейд издали светился якорными огнями судов, вокруг стояла настоящая «тьма египетская». Моряки собрались на корме, появилась гитара, и оказалось, что наш второй помощник, отличный штурман, еще и неплохо поет. Особенно старинные русские романсы, заставлявшие с грустью вспоминать о далекой родине. Но по родине тосковали не только мы.

С недалеко стоящего польского парохода донеслись звуки скрипки – на мостике, слабо различимый во тьме, стоял человек и играл «Полонез» Огиньского. Он вкладывал в игру всю душу, и щемящая, извечная польская тоска по свободе буквально вышибала слезу. Это было потрясающе – услышать польскую скрипку во мраке египетской ночи. Сыграв на прощание «Ешче Польска не сгинела…» (видимо, в пику нам), скрипач умолк. Мы разошлись по каютам – предстоял напряженный день, за который мы должны были пройти в узком канале от Суэца до Порт-Саида. Нелегкое испытание для всего экипажа, особенно для капитана, механиков и рулевых.

С рассветом на борт прибыл египетский лоцман, «пошел» шпиль, загремела якорь-цепь, и судно, втягиваясь в кильватерную колонну каравана, малым ходом пошло к каналу. Несмотря на пронизывающий утренний холодок, свободные от вахт моряки стояли на палубе, вглядываясь в приближающийся город и широкий, облицованный камнем вход в канал.

На входе мы приняли на борт две шлюпки со швартовщиками – дюжиной одетых в живописные лохмотья и замызганные чалмы, дочерна загорелых египтян, сразу разбежавшихся, как тараканы, по судну и затеявших бойкую меновую торговлю всякими сувенирами, поскольку денег у нас не было.

Танкер медленно шел по каналу, от бортов рукой подать до пустынных утренних улиц Суэца, еще сохранивших следы недавней войны – наспех заделанные пробоины и щербины от пуль на стенах зданий. На площади стоял подбитый израильский танк «Центурион», в башне которого зияло аккуратное отверстие от кумулятивного снаряда, перебитые гусеницы распластались рядом, а вездесущие арабские пацаны с азартом крутили его катки.

За городом потянулись пустынные пейзажи, горы песка, укрепления с торчащими зенитками, автострада с густым потоком машин и совсем неожиданно – большое стадо блеющих овец, которое гнали две женщины в развевающихся черных одеждах и с длинными посохами. По бокам, вывалив красные языки, бежали громадные, лохматые псы.

Наверное, так же все выглядело и тысячу лет назад, при фараонах.

После короткой стоянки в Горьких озерах прошли город Исмаилию и к концу дня подошли к Порт-Саиду. Кругом тянулись современные городские окраины, дымящиеся заводские трубы, низко заходили на посадку авиалайнеры, бурлила и кипела жизнь, совсем не похожая на нашу.

И только далеко-далеко, на горизонте, еле видимые с мачты даже в мощный морской бинокль, на фоне темно-красного в песчаной мгле диска заходящего солнца смутно виднелись искаженные рефракцией вершины величественных пирамид Гизы. Высоко, четко различимые в красном закатном небе тянулись стаи перелетных птиц, с радостными криками возвращавшихся на родину. Мы с завистью провожали их глазами, но наш путь лежал совсем в другую сторону.

Форштевень танкера уже разрезал волны Средиземного моря, обходя торчащие из воды клотики мачт потопленных у Порт-Саида кораблей и держа курс на Бизерту. Египетский берег быстро таял за кормой.

Вот так буднично и сбылась моя детская мечта, и хотя я тогда так и не ступил на египетскую землю, но пирамиды все же увидел. Долгая дорога в Египет закончилась, как красивая сказка, – очень обычно. Но впереди были еще тысячи миль других дорог… Целая жизнь! Еще много раз пришлось мне проходить Суэцкий канал и Босфор, но таких ярких впечатлений, как в первый раз, я, конечно уже не испытывал. Наверное, ко всему привыкаешь, даже к долгожданному исполнению заветной детской мечты.

Утреннее солнце торжественно поднималось из-за гор Марсейвер, озарив сиянием статую Святой Девы на шпиле базилики Нотр-дам-де-ля Гард, прошлось по вершинам небоскребов делового центра Марселя, и город сразу засветился каким-то праздничным светом. Море стало похоже на расплавленное серебро, по которому словно маленькие черные точки двигались баркасы рыбаков, возвращавшихся с ночного лова со стороны острова Иф. Из легкого утреннего тумана прорезались зубцы башен старинного форта Сен-Жан, несколько веков охраняющего вход в гавань Вье Пор.

Я уже не первый раз наблюдал эту картину (моя вахта приходилась на предутренние часы), но каждый восход солнца совершенно не был похож на другие. Стоял ноябрь – золотая пора средиземноморской осени. Желтым и красным отливали клены и каштаны в скверах на рю Каннебьер, южное солнце уже не пекло как прежде, да и ночи стали заметно холоднее.

Наш танкер несколько месяцев находился на капитальном ремонте в порту Марселя, мы успели привыкнуть к Франции, спокойно бродили по улицам города, маленьким рынкам и магазинчикам, пили крепчайший мокко с круассанами в кафе возле старых мушкетерских казарм на Мадраге и считались завсегдатаями в портовом кабачке «Ле Навигатер». Местная портовая публика нас уже узнавала и всегда старалась поднять нам настроение приветливыми возгласами: «Салю, рюсс! Сибир-р, водка, балалайка!». Правда, на этом познания о России обычно и заканчивались. Даже колоритные старики, степенно игравшие в шары в соседнем сквере и удивительно напоминавшие пресловутых «пикейных жилетов», завидя нас, приветственно махали руками.