Здесь тоже всё было «как у людей»: роль вахтёра исполняла бабуля в очках, вязавшая спицами не то носок, не то шарфик.

Стоило нам появиться, как она отложила рукоделие в сторону и, к моему удивлению, заулыбалась.

Это была первая вахтёрша, которая радовалась моему приходу.

– Здравствуйте, - в один голос произнесли мы с Мишкой.

– Здравствуйте-здравствуйте! Что-то давненько ты ночевать не приходил, Жора – мы уж испереживались все, не случилось ли с тобой чего. Эвона какая сёдни пальба была! Хорошо хоть уберёгся, – ласково сказала бабуля.

От её слов исходила такая теплота, такой уют, что я слегка растерялся. Непривычно, когда совершенно незнакомые люди так к тебе относятся. И вроде бы ходишь весь из себя крутой и строгий, привыкший не доверять никому, даже себе… а даже до тебя ей удаётся достучаться.

Магия что ли…

– Спасибо за заботу, - растроганно ответил я.

– Да проходи-проходи, милай. Вижу, что еле-еле идёшь.

– Степановна, я с ним – можно? – спросил Михаил.

– Конечно, Миша. Только ненадолго: вон у Жоры-то глаза уже сами собой слипаются. Поспасть бы ему, соколику, - словно прочитала мои мысли Степановна.

– Пять минут! – пообещал Мишка.

Поднялись на второй этаж, подошли к филёнчатой двери – такой тонкой, что через неё, наверное, всё просвечивает.

Толкнул – заперто. Ну хоть здесь помнят, что на свете существует такое понятие, как замки – не то что, у нас в уголовном розыске. Надо будет этот вопрос вынести на вид Смушко – коли будут ремонтировать, пусть вставят замки. А то контингент у нас бывает специфичный – ладно, что из личных вещей свистнет, а ну как секретные документы?

– Ключи. – Я похлопал себя по карманам – может, пропустил, и в них валяется ключ от нынешнего жилья?

– Сдурел? – Мишка нагнулся, приподнял коврик перед дверью и достал из-под него ключ .

Вот жеж! В святые семидесятые и в начале восьмидесятых практически все так делали: ключи от квартиры держали под ковриками или оставляли в почтовом ящике. И двери были такие – плечом выставишь.

Это сейчас все железом, словно сейфы в банках, обложились.

Правда, хороший профи вскрывает эту «броню» как банку консервов, но это уже другой вопрос.

Изнутри дверь закрывалась на щеколду – мелочь, но приятно. Жуть как не люблю, когда ко мне могут ввалиться без стука.

В комнате было чисто и светло. Я подошёл к окну, отдёрнул простенькую ситцевую занавеску и машинально отметил, что на ней стоит печать общежития. Понятно, имущество казённое.

Обстановка скудная и тоже не своя. Две кровати, заправленные солдатскими одеялами, обшарпанный стол, два стула, столько же тумбочек, рассохшийся от древности шкаф – дверцы открывались с душераздирающим скрипом, а чтобы извлечь ящик, приходилось прилагать нехилые усилия – он определённо не желал двигаться по «салазкам» и кренился то в одну, то в другую сторону, и таким образом заклинивался почти намертво.

– Твоя кровать, - показал Миша.

Поскольку кроватей было две, логично предположить, что у меня есть сосед.

– А вторая чья? – спросил я.

– Ничья, - сказал напарник.

– Как это? – удивился я.

– Да так. Неужели не помнишь, почему при виде тебя Степановна от счастья аж светится?

– Не помню, Миша. Ни хрена не помню.

– Два месяца назад завхоза обокрали – взяли личные вещи и крупную сумму денег, ты за день нашёл вора и вернул всё похищенное. С тех пор ты здесь на особом счету. И комнату тебе выделили особенную – семейную. Заслужил! – пояснил напарник.

А мой Быстров, оказывается, по жизни был молодец. Хороший опер.

– И что, другие не завидуют? – с подозрением спросил я. – Квартирный вопрос – штука такая: многих… - Я чуть было не добавил «расчехляет», но потом подобрал более подходящее текущему времени слово, - портит.

– Само собой – завидуют, - «порадовал» друг. – Только и комендант, и завхоз, и сама Степановна за тебя любого загрызут. Так что завистники как приходят, так и уходят. А кляузы в губисполком на тебя катают регулярно, и так же регулярно те оказываются в мусорной корзине коменданта общежития. В общем, живи и радуйся!

– Буду стараться, - кивнул я.

С жильём разобрался, но есть и другие вещи, которые не менее важны.

– Извини, Миша, но перед тем, как отправиться на боковую, я тебя ещё немного поспрошаю…

– Давай, коль начал, - покладисто ответил тот.

– Расскажи о моей семье. Ну, всё, что знаешь, конечно.

Миша вздохнул и присел на один из стульев. Я опустился на другой.

– Тогда у меня для тебя не очень хорошие новости. Родителей ты схоронил ещё в девятнадцатом – тиф. Много народа тогда слегло в могилу. Почти вся твоя семья…