…В последние месяцы зрение начало сдавать. Так и до окуляр недалеко!

— Подскажите, ежели я ошибаюсь, дорогой дю Бартас. Это, насколько я понимаю, Хортица…

Я взял веточку и принялся рисовать прямо на песке, пользуясь подсказками пикардийца. Итак, Niepper, Chortizca, Kuczkosow…

Внезапно я рассмеялся. Какого черта! Я все-таки дома. Хватит всех этих Kuczkosow! Как там бишь придумали Константин с Мефодием? Днепр, Хортица, Кичкасы…

Совсем другое дело!

— Тут неподалеку две реки, — подсказал шевалье. — Обе впадают в Ньеппер. Одна называется… Vieux diable! Ну и шрифт, ровно муравьи какие-то! Ага, Konskewoda, это на левом берегу, и Samarka, это здесь, только чуть южнее…

Konskewoda… Конская Вода! Конская Вода и Самарка.

Я всмотрелся в то, что получилось, сверился с картой.

Ну и глушь!

— Однако же, дорогой друг, не спутайте: Samarka и Samara — суть разные реки, ибо вторая значительно протяженнее и полноводнее… Но что вы написали?

Я вновь поглядел на свою карту. Что-то не так? Ах, да!

— Это кириллица, дорогой шевалье. Так пишут русины.

— Весьма странно! — Пикардиец присел, притронулся пальцем к начертанным на песке буквам. — Ка… Каллапка?

— Что?!

Гром не прогремел, не вздыбилась днепровская вода. И земля не раскололась.

Каллапка! Бог мой! Умирающий русин сам нарисовал карту, сам подписал!..

— Дорогой друг! Но что с вами?

— Нет-нет, шевалье, все отлично!

Самарка! Вот что было написано на листке бумаги, пересланном братом Манолисом в Рим! Какой-то неученый дурак из канцелярии навострил перо и…

…получил латинское «к» вместо «слово», латинское же «р» вместо «рцы», а славянское «мну» принял за неясно написанное двойное «l»!

Каллапка!

Я облегченно вздохнул. Затем возгорелся гневом на неведомого болвана, а потом махнул рукой.

Что с них взять? Почему-то славянские языки всегда были нашим слабым местом. Лет восемьдесят назад Антонио Поссевино просил прислать ему русинский шрифт для новой типографии в Берестье.

Ему прислали — албанский.

Самарка! Господи, как все просто!

— Дорогой дю Бартас! А не желаете ли получить отпущение грехов, вольных и невольных, на сто лет вперед? Или на двести?

— А что? — ничуть не удивился он. — А с удовольствием!

Я лег прямо на песок и уткнулся в карту. Все сходилось! Все превосходно сходилось!

Тогда, после киевской резни, брат Алессо вместе с неведомым русином бежали на юг, «к Запорогам». Это недалеко — Томаковка или Микитин Яр, именно там гнездятся сейчас днепровские черкасы. К тому же это самый короткий путь в Крым — Кичкасы рядом. Но где-то здесь брат Алессо заболел…

…И появилась карта с речным изгибом и буквой «N».

Почему «N»? «Nota»? Впрочем, это не так и важно.

Самарка!

А ведь если б не сьер Гарсиласио с его донкихотством, кто знает, разгадал бы я этот несложный ребус?

Самарка!

Голубое небо над головой, тихий плеск воды, шелест камышей…

Только сейчас я сообразил, что это и есть — дом. Мой старый, забытый, давно покинутый дом. Я вернулся с черного хода, непрошеный, неузнанный.

Но — вернулся.

Кнеж Адам Константин, пан зацный и моцный, из кнежей Горностаев герба Гиппоцентавруса, рода Гедемина Великого, снова дома.

Дома…

Выстрел…

Испуганный крик, снова выстрел…

Я вскочил, пытаясь сообразить, куда девался сарбакан и остались ли еще черные колючки.

— Мон… Монсеньор! Спасите! О-о-о-ой-й!

Да, я дома. И, кажется, меня решили встретить.

— Монсеньо-о-р!

Попик вылетел из камышей, опережая собственный вопль, зацепился за корягу, взвизгнул, ткнулся носом в песок.

— Пугу! Пугу! Лови гололобого! Резкий свист — слева, затем справа.

— Пугу! Так вот вы где, такие хорошие!

— Ха! Хлопцы, да тут девка! Славно, славно!

Трое? Четверо? Орут по-русински, теперь бы увидеть…

Зашелестели камыши — и я увидел.

На берег неторопливо выходила Медвежья Шкура. Когда-то она была шубой, причем весьма богатой, но теперь, лишившись рукавов и воротника, выглядела именно шкурой, которую долго и неумело сдирали с бедного зверя. Из-под шкуры торчали голые ноги в грубо сшитых башмаках-постолах. Все завершала шапка, увенчанная дыркой, из которой торчал длинный клок волос.