Иногда Афанасий уходил на охоту ночную. Было это делом интересным и опасным, не раз возвращался Афанасий со свежими ранами и новой шкурой волка серого. Не сразу, но понимали лесные жители, что человек – смертельно опасное создание и обходить его нужно стороной. Постепенно доходила до них истина простая – не тронь человека, иначе умрёшь смертью мучительной! И в последнее время стали прятаться звери лесные и птицы небесные. Только мишка косолапый ходит где вздумается, так как обманчива была его косолапость – резко и быстро он мог заломить человека, и не боялся зверь его поэтому, а человек…. А что человек? Платил он уважением хозяину бурому и старался не попадаться ему на глаза.

Один раз в месяц, или около того, покидал отец семейства хозяйство своё и отправлялся в путешествие необходимое – в город великий и славный, Томском именуемый. Продавал там шкуры, им добытые в угодьях лесных, а взамен набирал товары разные, да угощения вкусные. И когда возвращался Афанасий к Аглае и детям своим, приносил диковинки разные: то леденцы-петушки на палочке, то платки пуховые, то подсвечники, точёные из дуба лесного и сосны душистой. Радовались тогда дети, от восторга, так как в погоду вьюжную или дождливую, холодную витые подсвечники с горящими свечами казались гостями из другого мира, ведь не видели они ранее этого, живя в тайге глухой. Может, поэтому так сладок и приятен им был свет свечи обычной в ночи тёмной и безлунной, когда так хотелось уюта и тепла…

А снаружи всё так же играла непогода, и месяц молодой то показывался, то исчезал в рваном покрывале облаков.

***

Говорят, февраль – месяц вьюг и метелей, непогода властвует во всей своей красе. Снежные бури по нескольку дней властвуют, накрывая всё пространство вокруг. В этот раз всё было не так. Тяжёлая для всех зима подходила к концу. Через несколько недель тронется лёд, грохоча и ломая острые кромки, друг о друга упираясь в прочные берега. Раскроются почки, улыбнутся солнышку весеннему первые подснежники. Очнутся от зимней спячки и хищники, и травоядные.

На ветке могучего кедра сидел, сердито нахохлившись, старый филин Мерген 2 . Вокруг голосили пташки, тёплое утреннее солнышко согревало небольшую полянку, на которой чудным образом переплетались кедры, пихты и ели, молодые берёзки и кустарник создавали густой подлесок, росточки первой травы стремительно пробивались сквозь ещё холодную и слабо прогретую землю.

Одна из синичек, щебеча радостно, присела на веточку чуть повыше Мергена. Попрыгав туда и обратно, неуклюже задела пласт тяжёлого, мокрого и колкого снега. Он обрушился на серо-бурого филина, сидевшего в тени дерева на ветке. Синичка, не заметив его, заголосила радостно своим подружкам: смотрите, пернатые, зима закончилась, и ветки деревьев сами холодный снег сбрасывают!

Однако снежный пласт оказался крепким и не рассыпался, как могло бы быть, а налип своей мантией, покрыв Мергена. Он вдруг зашевелился, повернул голову и стряхнул налипший на него снег… Бедненькая, глупая синичка не успела даже чирикнуть, как филин, расправив крылья, поднялся вверх, вытягивая острый клюв и заточенные когти…

Мерген тщательно прожевал комок перьев – питательности никакой, только силы свои потратил впустую. Сердито повернулся в сторону берёзовой рощицы, где перепуганные пташки устроили громкий переполох, посмотрел и ухнул – сердито, всем своим видом показывая, кто здесь в лесу хозяин. Сразу затих птичий концерт, и тишина неожиданно опустилась на поляну, даруя старому филину желаемый отдых и покой.

Время тикало в своём неспешном беге, солнышко дневное совершало оборот по небу, а Мерген дремал, прислонившись к стволу нагретого дерева, прячась от ярких лучей под густыми хвойными лапами.

Исхудал за зиму филин, добыча попадалась всё чаще мелкая, да и неспокойно было в этом лесу. «Всему виной странное двуногое создание, – лениво размышлял Мерген. – Ходит по лесу, пугает, гремит и истребляет почём зря». Нет, и сам филин был искусным охотником, но никогда не позволял себе ловить дичь на пропитание в больших количествах и, как казалось ему, всю подряд. Всё честно – есть добыча-еда, есть хищник-едок. «Зачем шкуры забирать, а мясо хищников оставлять, закапывая в снегу, – не понимал старый Мерген. – Кому нужны эти меха, когда добра этого… – филин посмотрел одним глазом вниз, на горку перьев под деревом, – хоть по самый клюв укутайся!»

А ещё конкуренты разные… Мерген сердито заклекотал, взъерошив перья и поводя головой из стороны в сторону. Не волков, не медведей и лисиц не любили совы. Соболи-проныры – вот кто главную угрозу составлял в борьбе нелёгкой за добычу пропитания.

Кунья порода всех красных полёвок – м-м-м, вкуснотища какая! – ловит. Такую хорошо клювом подбросить в воздух, тренируя ловкость свою и когтей цепкость, а потом и заглотить целиком. Но больше всего Мерген не любил соболей за то, что его добычу из-под клюва утаскивали. Казалось бы, бегает себе мышка, бери и ешь на здоровье, а нет! Выскочит из зарослей гибкий хищник и заберёт из-под клюва добычу вкусную, и клацнут когти впустую над ним, ух-ух-у-ух! Пусть бы на белок охотились: эти стрекотуньи быстры и на язычок остры – не дай судьба промахнёшься, так ещё и обсмеют напоследок. Не любил Мерген белок, пожалуй, чуть поменьше, чем соболей, тот много ест их – это да. Филин сердито ухнул и поудобнее устроился на ветке.

Лучик обеденного солнца сверкнул острым когтем, пробивая броню ледяного спокойствия старого филина. Ухнул Мерген громко, и притихла живность вокруг. Расправил крылья охотник ночной, гроза полёвок и зайцев, и отправился в полёт от света подальше для него ненавистного.

Направился филин в сторону устья Шегарки. Не знал он, что неподалёку молодая соболица, отправившаяся за пропитанием, чтобы накормить своего единственного сына, лежит в силках подснежных, и что вечером заберёт её, ослабевшую от боли и холода, охотник Афанасий, и будет рад он удаче, так как шкурки соболиные высоко ценятся в столице губернии Томске.