Это смущало Эрнста! Слишком крепко сидел в нем патриархальный дух бюргерства. Молодой студент не в состоянии логически опровергнуть материалистические выводы, с которыми ему трудно примириться. Словно в поисках защиты, он посылает одно за другим письма к родителям:

«Вирхов весь — человек разума, рационалист, натуралист, жизнь он считает совокупностью функций различных органов. Я этот реально-эмпирический способ исследования в его абсолютной объективности тоже должен признать правильным, однако же он мне не совсем нравится…»

Эрнсту везло. После Вирхова он «попал в руки» берлинского профессора Иоганна Мюллера. Ученик очень привязался к учителю, и Геккель-отец надеялся, что под влиянием Мюллера Эрнст полюбит медицину. Ученый-теоретик — это все же что-то ненадежное, вроде художника или писателя. Не вышел в юристы, пусть хотя бы станет врачом…

А Эрнст узнавал совсем другого Мюллера. Он увлекся его гипотезами строения нервной системы и органов чувств. Это было так ново, необычно, даже чуть жутковато. Ведь чувства, мысли тогда отождествлялись с «душой», с таинственными проявлениями нематериальных сил, связанных с богом…

И вдруг простые наглядные опыты. Оказывается, такие обыденные элементарные вещи, как молоточек, звонок или лампа, вызывают определенные, заранее предсказанные и рассчитанные ощущения и раздражения. Благодаря Иоганну Мюллеру студент Геккель (и не один он!) убедился, что физиологический эксперимент повторяет «душевные» процессы. Наглядное материальное начало неопровержимо вторглось в таинственный мир, считавшийся нематериальным. Тут было о чем задуматься и о чем поговорить.

И они говорили. Началось с того, что Мюллер обратил внимание на прилежного студента, который в неучебное время блестяще срисовывал черепа в университетском музее. Согласитесь, что это не самое веселое занятие для молодого, атлетически сложенного красавца. Опытный педагог распознал в двадцатилетием юноше талант исследователя. Он верил, что, обогатившись знаниями, Геккель вырастет в большого ученого.

Летом учитель и ученик едут на скалистый остров Гельголанд, расположенный в неуютном Северном море. Первая научная работа Геккеля была посвящена изучению фауны морских беспозвоночных. Здесь он столкнулся с неведомым миром: пестрые краски, необычайные формы, хитрейшие уловки приспособления живого к среде. С маленького острова Геккель возвратился влюбленным в зоологию.

В 1857 году Эрнст Геккель получает диплом врача. Блестящий анатом Мюллер не оправдал надежд отца. Десятки альбомов Эрнста заполнены рисунками и акварелями медуз и морских раков. Попадаются также злые карикатуры на монахов и священников. Эрнст ездил в Италию. Как всегда налегке, с мешком за плечами, бродил по пляжам. Во время отливов, скользя по быстро сохнущим бурым водорослям, дурманящим острым запахом йода, он собирал свои коллекции. Но замечал и другое. В Италии, этой «классической стране католицизма», особенно резко бросалось в глаза несоответствие ханжеских речей священников и их собственной жизни. Толстые, с лоснящимися щеками, в шуршащих шелках монахи — и худые, плохо одетые крестьяне. Резкий контраст, который запомнился Эрнсту навсегда.

И карикатуры и медузы — все это не нравилось отцу. Он предпринимает последнюю попытку — отправляет Эрнста для врачебной практики в Вену.

Доподлинно известно, что за всю врачебную деятельность у Геккеля было… три пациента! Молодой врач, занятый своими беспозвоночными, нашел гениально простой способ отделаться от больных. Рядом с аккуратной медной табличкой «Э. Г. Геккель, практикующий врач» появился сияющий квадратик: «Прием от 5 до 6 утра». Отец сдался.

Однажды случай свел Эрнста с молодым подмастерьем-каретником. Общим столом им служил ящик с красками, а домом — стог сена. Каретнику приглянулся крепкий и простецкий художник. Он долго уговаривал Геккеля плюнуть на все и отправиться странствовать бродягами-мастерами. Он бы делал повозки, а Эрнст их раскрашивал поярче. Такие повозки любят на деревенских ярмарках.

Это не просто анекдот. Геккель долго колебался между влечениями к изобразительному искусству и науке. Уже первый шаг в познании природы, когда он в детстве «разбирал и собирал цветы», был во многом продиктован его врожденным художественным чутьем. Оказавшись и Италии, Геккель все более склоняется к мысли посвятить свою жизнь живописи. Кристальная прозрачность итальянского воздуха, необычайно чистая голубизна неба, темно-зеленые пинии, чуть колеблемые средиземноморскими бризами, — все это покоряло его, как и многих других художников.

Но не дремало и второе призвание — ученого. Он не просто видел красоту форм растений, животных и людей. Он задумывался над их совершенством и такой таинственной на первый взгляд гармоничностью. Прекрасное было везде. Оно было рядом, но, будь то цветок, крошечный морской конек или микроскопический рачок, к этому прекрасному надо было пристально присматриваться, а не бросать рассеянно-небрежный взгляд туриста.

Вечером в воде у побережья мелькали светящиеся точки и, подобные крошечным иллюминациям, прерывистые сияющие полоски. Местные мальчишки называли их морскими яйцами. Это были пассивно двигающиеся по воле волн тельца радиолярий или своеобразные нити из их групп.

Каждая радиолярия (от слова «радиус») — чудесное произведение искусства. Сам крошечный лучевик скрыт в кремнеземистом скелете фантастических форм. Можно найти стреловидные лучи, и овальные щиты, и звезды: типа маленьких ежиков… Геккель рисовал, рисовал, рисовал. Иногда в день он открывал до десяти неизвестных науке видов радиолярий. А всего он зарисовал и описал в ту поездку 144 новых вида. Вильгельм Бельше, приятель Эрнста Геккеля, имел полное основание написать: «Интерес к радиолярии — на почве эстетики. В данном случае Геккель пошел на компромисс в душе между эстетикой и зоологией».