— Допустим, я вступлюсь за тебя, — невзирая на все попытки Центуриона за шиворот оттащить меня подальше от этого опасного диалога, кивнул я. — Но она всегда принимает собственные решения. Смерть нельзя торопить, не стоит умолять и уж тем более глупо ею манипулировать.

— Ставр Белхорст по прозвищу Белый Волк, — на меня с болью смотрели самые честные глаза на свете, — я слишком хорошо знаю собственную дочь и верю тебе. Мне довольно того, что, если нечто подобное когда-нибудь вдруг случится, лично ты молча поднимешь палец вверх, а не опустишь его вниз.

— По рукам!

Дана, механически ловящая капли яда, на миг отвлеклась, и новый, полный ярости и боли страдальческий крик взлетел под своды пещеры. Выровняв дыхание, Локи кивком головы указал мне налево. Яд, который выплёскивала дампир, а до неё сотни других женщин, выливаясь на лёд, замерзал красновато-бурой коркой.

— Отломи кусок поострее. Только яд этой змеи способен растворить ленту цвергов. Но будь осторожен, не порежься сам и не касайся его голыми руками. Клянусь остатками всей своей жалкой жизни, продолжением всех своих мук, и пусть ледяная пасть ада навеки поглотит меня, если я лгу!

— Он лжёт, — прошептал мне на ухо мой конь.

— Не сейчас, животное, — тут же откликнулся бог. — Я всегда блюду свою выгоду, это верно. Но если меж­ду мной и моей свободой будет стоять Хель, я хочу, чтобы её муж хотя бы кивнул в мою защиту. Разве это не взаимовыгодная сделка? Разве я так уж много прошу?

Ни мне, ни Центуриону было нечего ответить. Скованный и распятый Локи, обречённый на вечные муки древней магией рун, прекрасно понимал: после того, что он сделал, его некому прощать или освобождать. Он, мягко говоря, не греческий Прометей, благородно принёсший свет людям. И пусть древние боги погибли в страшном огне, Смерть никогда не покинет свой пост, никуда не уйдёт и всегда достанет беглеца в любом из миров. Ей будет глубоко безразлично, скажу я что-то хорошее в сторону её жертвы или нет. Хель с одинаково безучаст­ным лицом забирает всех: и героев и негодяев. Такая у неё работа. И я был бы последним, кто мог её за это осуждать.

— Обнажи свой меч, граничар! Бей по вековому льду! Но берегись отскочивших осколков, этот яд действует довольно быстро, причиняя жуткую боль. Такую, что за пару минут взрывает твой мозг, заставляя умолять об избавлении. А избавление одно...

Я бесстрашно (ставьте знак равенства к слову «тупо») шагнул вперёд, встал перед ядовитой наледью и, прикрыв лицо плащом, осторожно тюкнул кончиком меча по краю. С десяток осколков отлетели в стороны. И хотя кожаные перчатки надёжно защищали мои руки, я крайне осторожно выбрал самый большой осколок с острыми гранями, завернул его в носовой платок и переложил в седельную сумку на боку нервничающего Центуриона, вопреки этикету мигом развернувшегося на выход.

— Желаю тебе удачи, Белый Волк, — с дружеской улыбкой простился Локи. — Я держу своё слово, ты убедишься сам. Сдержи и ты своё. Не будь как асы — ты же помнишь, чем для них это закончилось?

Мне оставалось лишь молча поклониться. А что ещё?

Говорить «до свидания»? До какого? «До встречи? Удачи? Всего хорошего? Выздоравливайте? Рад был увидеться?» — все возможные варианты вежливого прощания выглядели как-то натянуто и нелепо. Быть может, кто-то и подобрал бы более подходящие к ситуации слова, но у меня на тот момент с этим делом было туговато.

В конце концов, нас, граничар, не обучают дипломатическим тонкостям, скорее мы нужны Белому Комитету как воины. Хотя умение владеть языком чаще предотвращает мелкие да и крупные стычки с особо ретивыми соседями. Тем более что...

— Ставр, — перебивая мои мысли и не поворачивая головы, вдруг подала голос черноволосая дампир, — забудь обо всём, что меж­ду нами было. Я лишь использовала тебя, чтобы добраться до своего Повелителя и умолять его позволить мне быть его верной рабыней.

— Нет проб­лем, хорошо, — невпопад ответил я, потому что в действительности это было, оказывается, больно.

— И запомни: если ты ещё раз встретишься на моём пути, вынимай меч первым! Ибо я убью тебя, не задумываясь.

— За что?

— За то, что ты посмел так грубо говорить с моим возлюбленным. — В мягком тоне Даны звучала такая неугасимая ненависть, что даже мой конь, кажется, слегка присел на задние ноги. А ведь Центурион далеко не трусишка.

На мгновение мою голову захлестнула жгучая обида. Я же верил ей, я впускал её в свой дом, я дрался за неё в пещерах замка барона Роскабельски! Мне казалось, что, если даже моя дочь нас ревнует, значит, меж­ду нами действительно что-то есть, а не... тьфу!

Ерунда. Простите. Иногда сильные мужчины куда более подвержены истерикам, чем слабый пол. Просто потому что женщины умеют выплакаться в нужный момент, а мы, дураки, нет.

— Сваливаем. — Я взял чёрного жеребца под уздцы.

Он безропотно позволил увести себя, хотя пару раз всхрапывал и бросал косые взгляды назад. Погони не было. Да и с какого перепугу? Мы исполнили всё, ради чего бог обмана заманил нас в свою пещеру.

Ничего на свете не происходит без причины, явной или неявной, поэтому у меня не было ни малейших сомнений в той цепочке случайностей, когда за минуту до стрельбы в мою квартиру вошла прекрасная дампир и так вовремя положила меня на пол. Случайно?