3.

Наш министр уехал от Колчака с чувством выполненного долга, ибо он уже обо всем договорился. Проезжая обратно домой, он посмотрел на прямые, будто палки, улицы Москвы. Министр вспомнил, как во времена его прапрадеда Колчак пошел прогуляться по Москве и заблудился. Когда он таки нашел путь к Кремлю, то он решил, что надо перестроить весь город в принципе. Он велел снести вообще все, включая все церкви и старые здания и велел выселить из Москвы всех жителей, а кто не хотел выселятся, того он расстреливал на месте. Он застроил Москву высоченными зданиями и проложил прямые, будто ракеты, улицы, ширина которых должна была, как минимум, вдвое превышать высоту зданий, стоящих на них. У Колчака было много врагов и он не стеснялся сними расправляться. Однажды он напал на Польшу и велел срубить все леса в Карпатах, дабы построить из них плоты, которые он загрузил штабелями убитых поляков и пустил те плоты по Висле к Балтийскому морю. В его дворце был огромный зал, сделанный из костяного фарфора, где использовалась человеческая кость. Всех, кого даже подозревали в нелюбви к Колчаку, расстреливали со всеми родственниками, а их имена стирались из всех источников, хозяйство же отправлялось в казну. Раньше Колчака поддерживали банкиры и промышленники, но им надоело, что он из постоянно третирует налогами на свои проекты, посему они решили устроить переворот, но поплатились. Их детей хирурги Колчака обратили в ужасных уродов, которых потом еще много лет подряд мучили и держали в согнутом положении в железных клетках для показа публике их в Кунсткамере. Самих же магнатов связали до полной неподвижности и в стоячем положении замуровали в стене так, чтоб они могли дышать. Они долго мучились от тесных веревок, боли в ногах, вызванной стоячим положением и духоты с жарой и жаждой, пока не умерли в страшных муках в темном подземелье. Все их заводы были отняты, а потом вообще все имущество всех капиталистов, даже самых мелких, было изъято в казну, а их самих собирали в концлагеря, заставляя строить море для Колчака. Во всех учебниках истории писалось, что до Колчака все жители России не умели ни читать, ни писать, ни говорить, а жили они в накрытых ветками земляных ямах. Несколько литературных институтов, где трудились тысячи талантливых поэтов, писателей и документалистов, целыми днями переписывали всю прозу, написанную до Колчака. Колчак появился в «Войне и мире», в «Братьях Карамазовых», в «Повести временных лет» и даже в Библии. Было принято новое летоисчисление от рождения Колчака, но никто, даже он сам, из-за своей древности, не помнил, когда же он родился. Французы говорили, что ему уже двести лет, американцы утверждали, что никак не более ста, поляки говорили, что Колчаку тысячи лет, но наиболее распространенным было мнение о том, что Колчак древнее, нежели вся Вселенная, что он был вообще всегда. Так думали все жители России. Никто не знал, было ли время, когда бы не было еще Колчака. Все знали, что он победил большевиков в одиночку, что он сражался против Наполеона и Гитлера на дуэлях и полях сражений, но никто не знал, когда же он родился. Однажды в Сибирских лесах нашли самого старого человека в мире, которому было 169 лет от рождения, но когда его спросили, помнит ли он время, когда не было еще Колчака, то он ответил: «В далеком детстве мой дед говорил, кажется, что прапрадед его прапрадеда воевал с армией Колчака против большевиков и видел самого Верховного правителя однажды на параде. Он сфотографировал его, а фото передавалось в нашей семье многие поколения.». Этот старик достал старое и потертое фото, где был изображен Колчак на том самом параде. Когда сравнили это фото с фото сегодняшнего Колчака, то все удивились – он никак не изменился за все это время. Во всей стране давно уже не было оппозиции, ибо всех оппозиционеров расстреливали по поводу и без. Вообще, вешать и расстреливать тут очень любили. Вешали по поводу праздника и траура, на пост и на масленицу, на Новый год и День победы, на День рождения Колчака и на день его прихода к власти, словом вешали постоянно. Не вешали только в выходные, ибо палачи отдыхали. Люди привыкли к постоянным казням и даже уже их не пугались. Детям с самого детства говорили: «Не бойся взойти на эшафот, все равно от судьбы не уйдешь.». Зато в стране никто уже в котором поколении не слышал слов, вроде «тюрьма», «зона», «урка», «зек» и прочие мерзости людям были неизвестны. Зато тут хорошо знали, что значит «кирпичная стенка», «гильотина», «виселица» и тому подобные благородные слова. Колчак не только сильно ограничил всякие сношения с другими странами, исправил все книги и все документы, написанные до него, но и подчинил себе мозги своих граждан. Он запретил религию и семью, сказав: «Любовь к богу и семье, посещение церкви, слушание попов, время, проведенное с семьей, все это отвлекает людей от работы, саморазвития, делает их апатичными, тупыми и убогими. Вы посмотрите на всех этих «богобоязненных христиан с большими семьями», это же дикари, варвары. А главное, все это заставляет любить что-то больше, чем меня!». Все церкви и мечети в стране были разрушены, все священники и мулы убиты, все книги их были сожжены. Всех, кто не желал отказываться от своей семьи и религии, казнили на крестах и ставили из вдоль дорог. Потом всех, кто сопротивлялся, стали кастрировать с помощью радия, как предлагал делать Колчаку Вернадский. Сначала хотели кастрировать вообще всех жителей страны, но потом передумали и стали кастрировать только чиновников, дабы не было желания оставить своим отпрыскам хоть что-то, посему всех имеющихся детей у чиновников отбирали и расстреливали. В школах был введен специальный предмет Родиноведение, а точнее, Колчаковедение. Даже был учрежден институт Родиноведения в Москве. Детей не воспитывали родители – их воспитывали чиновники в специальных интернатах, где их учили всем естественным и точным наукам, а также любви к Колчаку. Даже была создана государственная и обязательная религия для всех граждан – Колчакопоклонничество. Колчаку строились храмы и молельни, а каждое воскресенье проходили восхваляющие Колчака собрания в храмах. За отступничество от веры была установлена смерть через отрубание головы. Людей с самого детства старались занять чем угодно, но не романтикой. Везде строились клубы, лектории, театры, спортзалы, стадионы и прочие. Ученые придумали специальные лекарства для подавления животных инстинктов и стали класть его во все продукты, чтобы люди любили друг-друга лишь платонически. В стране развивали культуру и науку, ввели строжайшие сухой, антитабачный и наркотический законы, согласно которым все, кто продавал, покупал, производил, потреблял и перевозил, помогал другим во всем этом или даже знал, но не сказал в полицию – все они подлежат казни через закапывание заживо! Словом, все было отлично.

4.

Однажды наш министр финансов проснулся в больничной палате. Сначала он просто открыл глаза, оглядел комнату, не понимая, что с ним и почему так болит голова. Тут он понял, что он не дома, посему очень испугался. Сначала он подумал, что он что-то сделал не так, как надо и его теперь казнят. Он попытался встать с кровати, едва открыв глаза, но столь дикая боль пробежала по телу, что он упал на кровать и заорал. На его крик прибежал врач. Когда наш герой пришел в себе, то в палату вошел Колчак. Он сказал: «Я уже стар и немощен, а ты умен, силен и молод, посему теперь ты будешь Колчак. Мы сделали тебе небольшую пластическую операцию. Отдохни, скоро ты займешь мое место, но знай: ты не вечен, не ты первый, не и последний. Помни это и занимайся делом.». Колчак ушел и закрыл за собой дверь. Через неделю наш бывший министр финансов впервые вошел в кабинет Верховного правителя в Кремле не для отчета о работе перед начальством, а для приема отчета о работе. Бывшего министра финансов звали Владимир Мутин.

Школьник и война.

Вполне возможно, что если мне доведется стать одним из тех сочинителей, которых изучают в народных школах и высших училищах, то этот рассказ и будет первейшим примером моего творчества и единовременно предметом изучения для несчастных школьников. Быть может, что из этого рассказа литературоведы и критики выведут концепцию «нигматулинского героя», которую я сам прекрасно сознаю и планирую развивать в последующих книгах. Рассказ тут тоже, хотя и в меньшей степени, нежели «История клерка...», наполнен рассуждениями в духе Кафки, зато мои собственные наработки тут развиты более полно, да и по всем параметрам, от объема до смысла и стилистики, этот рассказ из всех рассказов, помещенных в данную книгу, наилучшим образом сочинен. Главный герой, разумеется, списан с моих многочисленных знакомых, но в первую очередь с моего одноклассника Дениса Кутузова, который воплощал все те же самые черты, хотя и в менее гипертрофированной форме.

0.

В процессе наблюдения за некоторыми представителями современной молодежи, мне пришел в голову данный рассказ, который, вопреки возможному мнению торопливых критиков, направлен не против некой отдельной страны, а только лишь против разгильдяйства, притом как мелкого, бытового, так и против глобального, а также служит иллюстрацией того, к чему это самое разгильдяйство может привести.

1.

История эта началась в одном самом обычном городе, в самой обычной стране, где проживал один подросток, которого звали D. D был подростком самым обыкновенным, однако он сам так не считал и другим не давал на то никакого права. Он истово полагал, будто он самый лучший из школьников на свете, но злые учителя не хотят оценивать его по достоинству, потому, что всякий умный человек – это враг для посредственности, а значит и для учителя. Он часто думал, когда они ставили ему два или три в дневник: «Сколь же большой необходимо быть посредственностью, чтоб стать учителем в нашей стране и в наше время!? Никому учитель теперь уж не нужен: на уроках мы его не слушаем, а вытворяем что хотим, проверяющие кроют его бесстыдным матом при нас, да и учитель живет в страшной бедности! Никакой нормальный человек не может хотеть быть нищим и всеми презираемым учителем! Нормальному человеку, как я, как друзья мои, путь лежит в бизнес, туда, где красивая жизнь, кокаин, крутые тачки, вечеринки, а не сюда, в школу, где одна рутина и скукота. Все учителя – это опустившиеся неудачники, которые еще и смеют требовать к своему убожеству хоть какое-то уважение. Паразиты государственные.». Хотя как не пытался он уверовать в свое превосходство, нередко его все равно одолевала депрессия и хандра, вызванная вполне обоснованными сомнениями в том самом превосходстве. Учился D плохо, но не так, чтобы это было совсем уж плохо, а так, что вроде и ничего, словом он был троечник. Наш герой никогда не хватал звезд с неба, учеба ему давалась нелегко, что и вызывало его ненависть к ней. Домашнее задание D делал очень и очень редко, притом только тогда, когда учитель обещал поставить два всем, кто задание не сделает, а в остальных же случаях D ничего не делал, что было никак не наказуемо, ибо так поступали все. Каждый день подросток наш отправлялся в школу, просиживал там заданное время, после чего ехал домой на автобусе, где ел, спал, а остальное время посвящал в компьютерным играм и просмотру телевизора, друзья же нашего героя время свое проводили таким же точно образом. Собственно, они и делили жизнь на приятное и противное, имея черно-белую картину мира, а именно, школу и отдых. Школу эти господа ненавидели всеми нейронами своего мозга, как и само учение, но особенную ненависть у них вызывали книги. Как вопрошал однажды D: «Зачем, <...>, нам нужны книги? Ну неужели кто-то их читает, кроме, разумеется, старых маразматиков, тупых будто пробки училок, ничтожных студентишек и профессоров, да и вообще всякой вшивой интеллигенции. Нам-то, будущим миллионерам, читать-то зачем? Нам зарабатывать нужно, а не книги читать. Вообще, все это ваше чтение – глупость: нормальным людям читать некогда, они деньги должны делать, а читают одни неудачники – вероятно, утешение в книгах ищут, от неразделенной любви спасаются. А все девушки нормальных пацанов любят, а не ботаников, да и на том уж хорошо: пусть все ботаны вымрут, нам только лучше будет. Книги никому теперь не нужны, ведь у нас есть Word of tanks!.». Так, собственно, и жили многие и многие подростки по всей той стране: школу терпели и переживали, с огромным трудом и потерей нервов, а каникул и выходных ждали с нетерпением, дабы оторваться до следующих праздненств. В школе D постоянно списывал, прогуливал, хулиганил, но свой средний бал имел по всем предметам. Каникулы же проходили несколько интересней, нежели школа. На каникулах мальчишки могли позволить себе спать до обеда, предаваться компьютерным играм до полной, хотя и временной, потери чувствительности глаз, жрать до нестерпимой боли в чреве, смотреть телевизор до посинения, не подниматься с кровати или дивана сутками, а главное проводить время вместе. Время вместе они проводили традиционным образом, что означает распивание дешевого светлого пива с дурным вкусом и странным запахом на каком-нибудь пустыре. Хотя надо признать, что D много никогда не пил, равно как и не курил, но то была лишь издержка трусости, а не превосходного воспитания. Вообще же он был страшно ленив и нелегок на подъем. D был слишком труслив, для того, чтобы стать хулиганом: он боялся даже шорохов в темноте, но он же был слишком ленив, чтобы быть отличником, ибо все, что обязывало прилагать хоть малое умственное или физическое усилие, вызывало у D отвращение, посему он постоянно разрывался между этими двумя антагонизмами. Не следует полагать, будто бы мои герои депрессивны, асоциальны, и уж вовсе не надо думать, что они происходили из нижних слоев общества. Отец D был крупным менеджером крупной компании, а мать его была фитнес-тренером, но этот факт положения дел не менял ни на йоту. Теперь же я хотел бы углубится в далекое раннее детство нашего уважаемого D, дабы проследить истоки того дела, что дает начало многим порокам моего героя. Родители с самого детства уделяли весьма скудное внимание воспитанию нашего героя, равно как и его образованию. Никто даже и никогда не пытался заинтересовать D каким либо полезным, с общественной точки зрения, делом. Разумеется, как и большинство детей его возраста тогдашнего, наш герой имел честь задавать вопросы своим родителям, да только до них последним не было никакого дела. Они постоянно усаживали его за компьютер или телевизор, давали поесть или делали еще некое действие, направленное на отвлечение внимания D. Так, постепенно, он утратил всякое любопытство к миру, став тем, кем он был. Ничто его не интересовало, кроме отдыха, описанного мною выше и карманных расходов на всевозможнейшие модные вещи.

2.

Это был самый обычный день, который бы не выделился никак из общей массы других дней, что вовсе его были и не хуже, но и не лучше, если бы не то, что случилось, когда наш герой возвращался из школы. Автобус, на котором D ехал домой со школы, остановился у районной администрации, перед которой был некий митинг, привлекший внимание уставшего героя. Несмотря на то, что до дом был на следующей остановке, D приподнял с сиденья свое грузное тело, отягощенное вдобавок еще и рюкзаком, покинул автобус и направился к митингующим. Обыкновенно митинги в той стране были малые и незаметные, состоявшие вдобавок из всяческих маргиналов, что выдвигали власти самые странные и радикальные ультиматумы, как не единожды требовали запретить в стране мясо животных к употреблению, продаже и производству, а также прочей депрессивной молодежи из мелкобуржуазных семей, что только выучилась в государственных училищах и курсах, именуемых институтами, так и стала бороться с тем государством, что их вырастило, однако этот же митинг состоял из людей совершенно другого сорта; тут не видно всяких хиппи, яппи, а также прочей мерзости, произведенной из анналов среднего состояния; вместо них тут главенствующую позицию занимали рабочие местного завода, но они требовали не повышения зарплат, имея лозунги политические, первый из которых был таков: «Долой тупых политиков!» - весьма справедливо для той страны, равно как и для любой другой в этом мире. D отправился домой пешком с того митинга, постоянно пыхтя и останавливаясь, ибо одышка не давала особой воли движения. В тот же самый день, когда наш герой разлегся на мягком диване, где уже давно образовалась соответствующая ложбина, для просмотра телевизора, вс то, переключая от скуки каналы, он остановился на новостном, где было нечто странное и интересное. Там он увидел молодого и очень загорелого человека, с модной стрижкой, во френче, на манер военного, с кожаным поясом и пряжкой в виде пятиконечной заезды, в хромовых сапогах и галифе как у военного, да и сам мужик держался так, будто он был никем иным, как генералом или императором. Вокруг мужика толпился народ, состоящий из толстенных баб, возраст которых был уже далеко не бальзаковский, а также всяческих мерзких жирных политиков, вроде тех, что устраивают погромы в думе – то есть лучших представителей истеблишмента этого государства. D политикой никогда не интересовался, справедливо полагая, что это дело скучное и крайне глупое, посему привлекающее только неудачников и воров. Большая часть политиков той страны, да и всего остального мира, были, как то правило, такими вот жирными бабами и мужиками, первые из которых, улыбаясь до ушей натянутой американской улыбкой, твердили о толерантности, морали, нравственности, защите детей и прочей глупости, коей верили только самые явные идиоты, а вторые же, брызжа слюной, а иногда и кидаясь с кулаками на коллег, швыряясь стульями и другими предметами, неистово матерясь притом, твердили всем о патриотизме, о кризисе в экономике, словом, о прочем бреде, который не произносили первые. Лоббирование, подкуп, откат, имитация работы, обман, лицемерие, закулисные игры, подсиживание, а также полное невежество и нежелание решать проблемы составляли всю суть политики всей планеты на тот момент. Вешать о «морально-нравственной подоплеке патриотического воспитания» на роскошных симпозиумах все были способны до упаду, едва начиналась открытая конференция и журналист задавал вопрос, хоть немного касающийся даже не реализации проекта, а, хотя бы, четкой теоретической программы, как конференция заканчивалась по неизвестным причинам, а журналиста увольняли. Проекты рождались и умирали за считанные месяцы, несмотря на то, что их реализация не доходила даже до программы действий, реформы затевались и бросались, не дойдя и до четверти своего исполнения, что, наряду со всем вышеперечисленным, вызывало ненависть населения, но этот молодой мужик был не такой, как все прочие политики, являя собой лучший пример идеального человека. Мужик говорил следующее: «Несмотря на все действия наших уважаемых властителей, мерзейшие проявления коррупции в наших административных органах покоя мне не дают, заставляя усомниться уж в компетентности правительства!». Другой бы персонаж сказал бы: «Воруют <...> Всех в тюрьму!», но тут человек оказался куда более утонченным, совершенно не таким, как все иные. Голос его был очень мягкий, приятный для слуха, но в тоже время он сохранял четкость, а ум – ясность, делая невозможным всяческое заикание, равно как и запинание. Другие политики молвили обратно-пропорционально тому, как рассказывал этот молодой человек: они брызгали слюной от злости, а глаза их светились ненавистью, эти люди стучали руками и ногами, плевались, заикались, орали, сбивались с толку, отчего вся их речь превращалась в бесконечный набор штампов и клише, перемешанных с лозунгами, голос же этих людей был хриплый, прокуренный и пропитый, будто вещал это все алкоголик из подворотни. Молодого, и весьма понравившегося D, политика постоянно перебивали, орали на него, поливали его самой отборной руганью, неизвестной даже самым ужасающим завсегдатаям худших притонов, что самых отдаленных и вымирающих поселках Родины, но тот политик спокойно, со своей по-настоящему искренней улыбкой, не такой, какой обычно блещут американцы глянцевых обложек глупых журналов, а такой, какая была разве что у таких людей, как Гагарин или Демокрит, словом улыбкой столь мудрого и доброго человека, что эта только улыбка уже выделяет гениальность. Он терпеливо слушал ругань других в свой адрес, а едва они прекращали брызгать на него вонючей слюной, что встречается у курильщиков поголовно, как он снова начинал говорить, покоряя сердца зала, где происходил диспут указанных выше лиц, а возможно и миллионов телезрителей, наблюдавших за всем этим действием, в том числе был среди них и D. Вот такое начало имело юношеское увлечение политикой нашего героя. D начал постоянно читать политического и публицистического характера всевозможнейшие тексты, обдумывать их он начал уже позднее, в тот момент, когда число читанного перевалило за сотню, но главное было в том, что он все более начал увлекаться тем самым политиком, которого он видел тогда на политическом шоу-диспуте.

3.

Политика того звали Фридрих Склодовский, он был доктором филологии, притом что его возраст не доходил и до 25 лет, но его блистательный своей логичностью ум, поражающая глубиной речь, а также удивительная харизма, не свойственная политикам, а присущая лишь настоящим ученым, делала лучшую замену седой бороде. Несмотря на филологическую специализацию, его научные работы, коих насчитывалось более двух сотен, касались, помимо филологической, также исторической, философской, литературной, географической, экономической и других важных тем, среди которых имели место быть и естественные науки, вроде физики и химии, а также прикладные знания, как инженерия, что давало ему огромный вес в научной среде этого государства. Фридрих совершенно не стеснялся рекламировать своего тезку, который когда-то, по причине своей импотенции, стал духовным отцом одного австрийского художника, несмотря на его непопулярность среди политиков. Несмотря на все те качества, перечисленные мною выше, Склодовский был весьма правых взглядов, который утверждал, что вся власть должна принадлежать помещикам и капиталистам, притом никакой демократии быть не должно. Вот отрывок из его речи: «Исходя из очевидных свойств человеческой природы, что были изложены Ницше и Дарвином, явственно следует что необходимо так организовывать общественный порядок, чтоб одни люди подчинялись другим людям, не видя в том ничего дурного, ибо это должны быть лучшие люди, что происходят из богатых, что заработали свои деньги тяжким трудом, а также из военных, что нас защищают и являются нашей главнейшей опорой.». Вскоре, благодаря популяризации нашим уважаемым политиком, D начал узнавать о книгах, куда попали работы Гитлера, Айн Рэнд, Людвига Мизеса, биография Пиночета и прочие тому подобные книги, а также комментарии к ним, составленные Склодовским, который хоть и соглашался с тем, что предпринимательство ограничивать нельзя, но полагал, что государство должно иметь сильную власть над гражданами для защиты бизнеса, а чтоб оно не ущемляло капитализм, оно должно управляться капиталистами, что даст всем процветание и мир. D, разумеется, ничего из тех книг не прочитал, кроме некоторых комментариев Склодовского, да и то, самые короткие. Фридрих становился все популярнее и вскоре он выиграл президентские выборы в этой стране, а что же касается нашего уважаемого D, то он сам вступил в партию нового президента еще до его избрания, а партия же называлась «Национал-либеральные силы», посему жизнь обоих вышеупомянутых героев только начиналась...