— А хорошо таперь, тятя, в тёплом вагоне!

— Известно хорошо.

— А для чего же так скоро ездят они, тятя? Зачем им так скоро?

— Нужда, стало быть. Во всех землях так ездят. В Турции уж на что — и то. Оно точно, что особенно и спешить-то некуда. Ведь вон ездят же на волах — и ничего, к спеху поспевают. А это уж так, мода, чтобы сейчас здесь, сейчас там. Нынче всё наспех. едят наспех, пьют наспех. В вагон сядут, так у всех губы чаем ошпарены. Зато скоро. Старики не поверили бы. Таперь вон из Петербурга в Москву на один день на именины ездят. Поручик Блюхер без отпуска уезжал: отпросится и уедет. Конечно, баловство одно…

Звонарь гулко хватил в колокол. Звук замер, словно на мгновение, и потом широкою, свободною волною прокатился по ложбине. Василий Мухин снял шапку и начал креститься.

— Смотри, тятька, вона с хоругвями тянутся, — звонко закричала дочка, и стала показывать вдаль пальцем. — Вона идут, и фонарь впереди. Фонарь хотел Мишка Безрукий нести.

— Бежи туда, Танька, поспеешь. Ну чего тебе тут, нехорошо.

— Не, я боюсь одна.

— Чего бояться? В таку ночь ничего бояться не надо.

— Нет, ты что же один. Я не хочу. Все в церкви, все молятся, а ты тут один на рельсах. Всё же я буду, по крайности, с тобою.

Отец посмотрел на неё сверху.

— Ишь ты какая! Отцу, мол, скучно. Ну, брат, это хорошо.

Он даже отвернулся и стал глядеть в сторону; это значит, что уж очень был он доволен.

— Ну, Христос воскрес! — пробурлил он, наклоняясь к ней.

Она обвила ручонками его шею и стала целовать в жёсткие, пропахнувшие махоркою усы.

— Тятя, а я два яйца принесла, — внезапно радостным шёпотом заговорила она, — чтобы нам разговеться.

— Что ты, глупая! Да нешто можно несвященные яйки есть? Вот, погоди, матка из церкви придёт.

Танька опешила.

— А я думала… — начала она, и не договорила. Очень ей обидно было на свою догадливость.

— Да ты сама-то ешь, ты ребёнок, тебе можно.

— Не… мамка заругает!

— Я не скажу, ешь.

— Не… Вместе будем, — что ж я без тебя.

Он опять на неё покосился.

— Ну, сиди голодная.

Помолчали маленько.

— Как в лавку пойду, — начал он, — сосулек куплю тебе. Хотел сегодня, да удосужиться не мог.

Положим, он врал: никаких сосулек он сегодня покупать не собирался.

— Тятя, вон вокруг все пошли. Красиво-то как… А и народищу-то что. И ветру нет, не колыхнёт.

— Таперь, как утром солнце играть будет, — заговорил он, — на самом всходе.

— Это как же?

— А так: играет, играет, переливается, ровно бы смеётся. На Рождество вот тоже! Так бы и смотрел всё, не налюбовался…

— Тятька, поезд! — вдруг взвизгнула она.

Мухин быстро прянул с места. Три знакомых чудовищных огненных ока сияли вдали.

— Пошла долой с пути! Закалякаешься тут с тобою, как раз не досмотришь.

Дальний гул и грохот покрыл далёкое церковное пение. Огнистый пар рвался из трубы и летел куда-то в бок.

— Эк их дует, запоздали, так нагоняют, — ворчал сторож, направляя фонарь на встречу паровозу.

Рельсы глухо стонали. И звон колокольный словно стал слабее. В тишину ночи ворвался новый шум и покрыл собою все звуки ночи. Ближе он, ближе. Рельсы ревут и звенят. Три глаза мечут яркие снопы лучей. Пар рвётся и беснуется над трубою: шипят поршни, визжат цепи; машинист вытянулся и смотрит куда-то вперёд. Вот летят вагоны — ярко освещённые, тёплые, мягкие. И сквозь не спущенные шторы видно, что они пусты, что нет никого там, что никому не нужно в эту ночь никуда ехать. Вот и задний вагон, и красный фонарь, и нет ничего, всё умчалось вдаль, наполнив воздух дымом и шумом. И шум утихает, замирает, и опять колокол гудит, и оповещает миру, что Христос воскрес две тысячи лет тому назад, когда ни этих колоколов. ни этих поездов не было…

— Ишь черти, пустой поезд гоняют, — сердито проворчал Мухин и потушил фонарь.

— А теперь в церковь не пойдёшь, тятька?

— Когда ж мне идти, коли через пятьдесят минут товарный пойдёт. — Пошла одна.

— Не, посижу… Ты завтра сосулек купишь?

— Ах, ты, — сама-то сосуля. Право сосуля, да ещё копеечная. Ну, давай балакать. Тоже Бог дочку послал…

И присели они опять на шпалы, и стали опять поджидать другие огненные глаза, с другой стороны. А ночь весенняя, тёплая, летела над ними…

Апрель 1887 г.

Конкордий Архипелагов, воспитанник N-ской семинарии, испытывал неизъяснимый трепет. Несмотря на свой колоссальный рост, соответственные мускулы, равно как и горловые струны, вибрацией коих он потрясал своды городского собора, ради вящего умиления купечества и немалой гордости властей — несмотря на такие средства, при которых, не обладая особой застенчивостью, можно избить ослиной челюстью полчища филистимлян — всё же он трепетал. Трепеща вступил он на подъезд гостиницы, трепеща прятал в карманы долгополого хитона свои красные склизкие пальцы, трепеща озирался, и тихо спросил у швейцара: