Я занималась онанизмом в восьмом классе, когда поняла, что мальчишка, который мне нравился, ухлестывает за другой, хотя потом он стал проявлять интерес и ко мне тоже. Но я не могла попробовать с ним того, что он уже попробовал с другой. Почему — объяснить не могу. Однажды я застала их в весьма недвусмысленных позах. Мне вдруг стало противно, и я прекратила занятия онанизмом.

Я поняла, что за мной кто-то идет, уже войдя в лес. Тот, сзади, сбился на долю секунды с ритма моего шага, и я уже не могла принять скрип снега под его подошвами за свой собственный. Я обернулась и столкнулась нос к носу с Леней.

— Спасибо за эскорт, но сегодня я предпочитаю одиночество, — произнесла я каким-то натужным голосом.

— Я только хотел сказать тебе «доброе утро», — ответил он, совсем не смутившись. — Доброе утро, инфанта.

Я вздрогнула. Так называла себя только я сама. И только мысленно.

— Доброе утро. — Я замялась на секунду. Мне вдруг захотелось сказать ему «шут», но его внешность не соответствовала моему представлению о том, каким должен быть шут. Я помнила из детства, что шут должен быть уродливым физически и прекрасным душой. — Джокер, — внезапно нашлась я.

Он схватил мой юмор на лету.

— Но сейчас я ни над кем не насмехаюсь. И вообще шут мне нравится больше. У нас в провинции пока еще говорят и думают по-русски. Спокойной ночи, инфанта.

Он стал быстро удаляться, ступая широкими, размером ровно в два моих, шагами.

Я тупо смотрела ему вслед.

— Вечно твой отец что-нибудь отмочит, — говорила мама, любовно наглаживая роскошной белизны постельное белье. — Привел неделю назад этого Леньку и сказал: будет жить у нас. Хотя бы по телефону меня предупредил, что ли. Представляешь, я так и не знаю, откуда он и что у него на уме. — Мать побрызгала на сложенный вчетверо пододеяльник из бутылочки с головкой — дырявым мухомором, потом долго водила по одному месту утюгом. — В каком-то смысле нам полегче стало — дров наколет, печки затопит, снег почистит. Но ведь и забот прибавилось. Аппетит у него дай боже, да и… — Мать понизила голос почти до шепота. — Говорят, бабы в больнице так и липнут к нему, и он вроде бы не прочь. Еще какую заразу домой принесет.

— Из папиной больницы?

Мать неопределенно пожала плечами.

— Мне кажется, он какой-то… странный и, как бы это сказать…

— Ни в какой советский стереотип не укладывается, — задумчиво подхватила я.

— При чем тут это? Ты же знаешь, меня саму тошнит от всех этих стереотипов, однако же существует…

— Что, мама? — самым невинным голосом спросила я.

— Ну, во-первых, он молодой, а сам крест на шее носит, — неожиданно нашлась мать. — Как может современный человек верить всерьез всем этим поповским…

— Глаза у него красивые, — неожиданно для себя изрекла я. — Глаза — зеркало души. Так, кажется, говорят, а, мама? Может, это тоже чьи-то бредни?

Мать посмотрела на меня недоуменно и слегка встревоженно.

Я повалилась на диван и, задрав ноги, разразилась глупым девчоночьим смехом.

— Ты мне так и не рассказала, как дела в институте, — невозмутимым голосом продолжала мама, переждав приступ моего смеха.

— Да вроде нормально. Я ведь уже доложилась по телефону, что все зачеты и экзамены сдала не хуже других. Правда, по твоей любимой истории схлопотала…

— Я не про то, — неожиданно перебила меня мать и, поставив утюг носом кверху, посмотрела на меня испытующе и слишком многозначительно. Так она обычно смотрела на своих учеников, пытаясь вызвать у них доверительные чувства. — Наверное, у тебя появились знакомые ребята. Может, по кому-то из них ты скучаешь. Я говорила отцу: зачем ей ехать к нам на каникулы? Какие здесь могут быть перспективы в смысле…

— В смысле чего, мама? — притворилась глупенькой я.

— Ну, я имела в виду интересные общения и вообще…

Мать смущенно опустила глаза и схватилась за утюг.

— Ты хотела спросить, есть ли у меня в Москве… — начала было я свою фразу и вдруг, увидев входившего в комнату Леню, завершила ее совсем не так, как намеревалась —…есть ли у меня в Москве любовник, да, мама? — Меня снова стал разбирать смех, но я сумела сдержаться. Знаете, благодаря чему? О, это явление я сама до сих пор не могу объяснить. Дело в том, что из тихо работающего приемника вдруг полились звуки Гимна Советского Союза, и у меня по коже забегали мурашки — почему-то они до сих пор бегают у меня при звуках этой музыки. — Леня, как ты считаешь, у меня есть в Москве любовник?

— Нет, — сказал он и едва заметно мне подмигнул. — Нонна Викторовна, я прожил несколько лет в Москве. Поверьте мне, там никудышные мужчины. Наверное, всему виной эти, как их называют, стрессы. Правда, инфанта?

Теперь приступ смеха одолел маму.

За ужином мы вовсю играли в свою игру, а родные по мере возможности нам подыгрывали. Лучше всех получалось у бабушки.

Леня проводил меня до подножия лестницы и, наклонившись поцеловать по ходу игры руку, шепнул:

— Навещу. Есть о чем поболтать.