Он знал о наших отношениях. Отец хотел спасти меня от брака с Баруздиным. Наивный старомодный человек.

— Инфанта, тебя сегодня выпишут.

— Ты заберешь меня к себе? — обрадовалась я.

— За тобой будет ухаживать моя сестра. Я буду тебя навещать, — чопорно сказал он и почему-то вздохнул.

— В чем дело?

Я внимательно вглядывалась в его глаза. Я боялась увидеть в них брезгливость. Правда, тешила себя надеждой, что он не может знать всех подробностей случившегося. К слову сказать, я их тоже не знала.

В его глазах было сожаление. И, как мне показалось, боль.

— Ты теперь замужем, инфанта.

Я вдруг грубо выругалась, вспомнив этого слизняка Баруздина и те права, которые он может предъявить на меня в любую минуту. И очень разозлилась на Леню за то, что не застала его в свой последний приезд в отчий дом.

— Прости, — сказал он и, наклонившись, поцеловал в лоб. — Значит, так было надо. Мы теперь как бы поменялись местами. Я за это время успел развестись.

Мне хотелось наброситься на него с кулаками. В первый и в последний раз в жизни я пожалела о том, что в прошлом ничего нельзя изменить.

Мой супружник прикатил с огромным букетом роз и с фингалом под левым глазом. Он тут же предъявил на меня свои законные права, потрясая перед носом главврача мидовским удостоверением.

Я наотрез отказалась лететь в Москву, соврав, что у меня болит нога.

— Но здесь нет никаких условий, — кипятился пьяненький Баруздин. — Даже отдельной палаты. Моя жена не может лежать в душной комнате вместе с этими колхозниками и… пенсионерами. Да и у вас недостаточно квалифицированный медперсонал…

— Здесь первоклассный медперсонал, — во всеуслышанье возразила я, крепко сжимая под одеялом горячую Лёнину руку. — Никуда я не поеду, пока не заживет нога. Уезжай к себе в Ялту — здесь нет приличной гостиницы.

— Но я не могу тебя…

— Можешь. Тебе нужно отдохнуть перед командировкой в Париж.

Он еще немного поартачился, но вскоре смылся, оставив мне несколько двадцатипятирублевок и смерив пренебрежительным взглядом не отходившего от меня ни на минуту Леню. Даже не удосужился спросить, кто это.

Я попросила Леню выкинуть розы в окно.

Через полчаса мы ехали на такси в Судак, где жила Оля, старшая сестра Лени.

Я вернулась в Москву через неделю, потому что Леня уходил в плаванье. Мы расстались, как брат с сестрой, — без слез, без клятв в любви и тем более в верности. В Лёниных ласках проскальзывала неистовость. Она пугала меня и радовала одновременно. После случившегося на пляже в Феодосии я и думать не могла о так называемом нормальном сексе. Зато мной вдруг овладело страшное любопытство, и я заставила Леню рассказать, как он занимался этим самым сексом со своей бывшей женой.

— Обыкновенно. Последнее время, правда, она меня, можно сказать, насиловала — делала все возможное, чтобы возбудить мой…

— Но ведь ты говорил, будто умеешь владеть каждым своим мускулом.

— Я не сразу этому научился. Поначалу женщины меня насиловали. И я чуть было не превратился в женоненавистника.

— Врешь. В отцовской больнице кое-кто не может забыть твои пылкие ласки, — с неожиданной злостью выпалила я.

Он рассмеялся и крепко стиснул мне талию.

— Здорово, что ты не прочитала мое письмо.

— Это было объяснение в любви?

— Как тебе могло прийти подобное в голову, инфанта? — Он быстро отстранился от меня, сел, обхватив руками колени. — Еще скажешь, что шут просил твоей руки.

Я поклялась себе добраться до этого письма как можно скорее.

…Я стояла, опираясь на костыли, и смотрела вслед медленно удаляющемуся танкеру, на котором уплывал от меня Леня.

Баруздин ждал меня в такси.

Похоже, он неплохо провел в мое отсутствие наш медовый месяц и был доволен жизнью и своей молодой женой.

То московское лето отпечаталось во мне самым бездарным и унылым воспоминанием. И дело даже не в том, что моему мужу в конце концов удалось засунуть свой вялый член туда, куда он так стремился его засунуть, — после случившегося со мной на пляже в Феодосии я, как ни странно, стала относиться к так называемому сексу, то есть обычному совокуплению, спокойнее. Куда больше раздражал тот факт, что мне приходилось проводить с ним в одной постели всю ночь и он в любой момент мог положить свою отвратительную руку мне на бедро, живот и так далее. У него была однокомнатная квартира с крошечной кухней, куда нельзя было втиснуть даже раскладушку.