А какое райское житьё можно б тут наладить, кабы не Орда! Земли не надо вырывать у лесов огнём и корчёвкой - тучная целина кругом, бери, сколько осилишь. Бросишь в здешний чернозём зёрнышко - вырастет каравай. И далеко бояре, жадные тиуны их - не то, что вблизи городов стольных, где светские господа и монастыри норовят на каждого смерда путы накинуть.

Рязанский князь берёг их своими сторожами, воины у него - храбрые, но мало их. Потому-то от греха мужики до нынешнего покоса свою, казацкую, сторожу, набранную по жребию в пограничных сёлах, держали на реке Воронеже. Но и вправду с минувшей зимы что-то переменилось в степи - лихие ордынские люди не показывались, проходили купцы из Сарая, торг вели по справедливости, хорошие слова говорили о великом князе Олеге - быть ему первым князем на Руси и в вечной чести у татарского царя. Хоть и знали об ордынской хитрости, всё же к покосу сняли сторожу, оставив лишь малый дозор, потому как мужицких рук в деревнях - по паре на двор, да и то не на всякий. Тут приспел богатый урожай, так и не воротили казацкую сторожу на реку Воронеж. А беда - вот она...

Опираясь на ручку цепа, мужик поднялся навстречу подошедшему боярину, попытался отвесить поклон.

– Сиди-ка ты, дядя, - сказал воин. Его хмурый взгляд задержался на голом тельце мёртвого ребёнка, потом на старике, скользнул по убитым врагам. Сняв кольчатую рукавицу, отёр потное лицо, бросил через плечо.
– Додон, приколи лошадь, ей-то за что маяться?

Один из воинов соскочил с седла, обнажив саблю, подошёл к раненому животному, другой, с окровавленной повязкой на лице, остался в седле, держа в натяг аркан, захлестнувший пленного.

– Ты, што ли, употчевал вон энтого?
– спросил хрипло, сплюнув кровь.

– Честь за честь, - мужик вперил ненавидящий взгляд в лицо пленного.
– Храбрый боярин, - он с усилием поклонился, - стану твоим рабом, только отдай мне на суд этого мордатого упыря. Он сыночка мово... спинкой об седло... Ведь и зверя эдак-то сказнить грех.

Мужик заплакал, опустив голову и не замечая торжества, вспыхнувшего в глазах врага. Насупленный витязь ответил:

– Отдал бы его тебе, отец, на правый суд, да мне сдаётся, он - не простой разбойник. И его язык нужен моему князю. Ты, отец, меняй-ка цеп на булаву аль на чекан, - видно, иная молотьба скоро приспеет. На той молотьбе ты со своим ударом вдесятеро должок с ордынского царя истребуешь.

Мужик покачал головой:

– Смерды мы - не вои. И наш князюшко не звал на ратное дело.

– Скоро позовёт. Да на чью сторону?

Подскакали двое всадников в блестящих кольчугах с закинутыми на спины щитами, один крикнул:

– Василь Андреич! Двое татар убёгли, где их уследишь в дубраве? А стрелу слопаешь. Пятерых коней мы завертали, я велел Шурке Беде с парнем на село их гнать, там, на поскотине, словят.

– Добро, - кивнул боярин.
– Скачи-ка, Тимоша, в деревню, вели мужикам заложить мажару - наших побитых товарищей да деда с ребёнком на погост свезти. А ещё скажи, чтобы собирались добро и детишек грузили на телеги да уходили за нами. Чую - близко татарские разъезды, пустят деревню по ветру, никого не пощадят.

Молодой воин умчался, нахлёстывая длинноногую рыжую кобылу, второй остался, спешился, стал помогать товарищу, снимавшему доспехи с убитых.

– Много ль народу в деревне?
– спросил боярин.

– На три двора было четверо человек с парнем да дедом. Баб и девок - пятеро, да мальцов - с дюжину. А теперь трое человек - нас.

– Вашего боярина как величать?

– Мы - княжьи люди, казаками пришли на здешнюю землю. Я - с-под Киева, дед - он всю жизнь по земле бродил, детей растерял, одна внучка осталась. Тут вот осел, на вольных землях, век доживать... Другие - тож кто откуда. Взял нас Олег-то под себя, тягло дал. А тиун наш - в Холщове селе, вёрст за двадцать отсель.

– Ты сядь, отец. Голову перевязал бы - напечёт рану, беда.

– Благодарствую, боярин Василей Ондреич. Молиться за тя будем - оборонил ты нас от полной погибели.

– Молитесь за великого князя Дмитрия Ивановича, за его руки длинные да крепкие, что ныне до Дикого Поля достают.

Мужик набычился.

– Неча нам хвалить московского князя. С татарами ратничает, наводит поганых на нашу землю, а как Мамай в прошлые годы зорил нас, дак не шибко-т он поспешал на выручку.

Глаза витязя метнули огонь.

– Говоришь, не шибко спешил? А вы с вашим государем шибко звали нас? И ныне зова пока не слышали. Или ваш князь думает дружбой с Мамаем уберечься? То-то, гляжу, она оборонила вас от напасти.

Мужик, понурясь, смолчал.

– Додон, смажь-ка рану княжьего человека монастырским бальзамом да перевяжи потуже. У него от татарской булавы щель в голове - того и гляди, остатний ум утечёт.

Позванивая бронёй, боярин разнуздал жеребца, зачерпнул ржицы в посеребрённый шлем, воткнул его в сноп перед мордой коня, подошёл к пленнику, сорвал с него путы, в упор разглядывал угрюмое опущенное лицо, отличительный знак на железной рубахе возле оплечья.

– Ишь, ты, начальник сотни, большой наян, а с десятком в разъезд послан. Видно, на то есть причина. Ну-ка, ребята, сдерите с него железную сбрую, а то жарко, видать, мурзе.

Авдул остался в шёлковом синем архалуке с серебряными монетками вместо пуговиц. Рыжебородый покосился на серебро, потом на добротные, шитые из оленьей кожи сапоги сотника, но боярин сказал:

– Оставь его, Копыто, негоже мурзе сверкать голыми пятками да голым пузом.

– Попадись ты ему, Василей Ондреич, он тя пожалеет, он твою справу со шкурой сдерёт, - процедил Копыто сквозь зубы.