Пуэрториканка время от времени пытается затеять разговор с немкой. Все в этом городе охвачены страхом, но боятся открыто признаться в этом. Люди скрывают, что подверглись агрессии, словно речь идет о случаях заболевания оспой. «Я кого-то боюсь? Чего мне бояться? А вы боитесь? Чего же?» Все здесь играют одну и ту же комедию. «Мадемуазель Мюллер, вы не боитесь возвращаться домой в восемь часов вечера? Вам страшно, не так ли? Не показались ли вам опасными две или три минуты ходьбы от оставленной на стоянке машины до подъезда дома?» И что странно — чистоплотная до абсурда немка — с пренебрежительной улыбкой каждый раз повторяет: «В Берлине я видела кое-что и похуже… Чего мне теперь бояться в Вашингтоне? Что мне вонзят в спину нож? И что же? В моей жизни будет поставлена точка. Только и всего… У каждого своя судьба».

Пуэрториканка вспоминает, как однажды она спросила у немки: «Что вы скажете об изнасиловании? Неужели вы не боитесь насильников»? — «Мадам Ажейро, вам везде мерещатся ужасы… В Берлине все женщины боялись, что их изнасилуют… Неужели вы думаете, что я получила американское гражданство, чтобы бояться чего-то?» — «У этой чертовой немки, — думает пуэрториканка, — только Берлин на языке». Однако смерть господина О’Коннелли выбила ее из седла. Куда делось ее высокомерие и постоянные ссылки на Берлин. Несколько секунд, согнувшись пополам, немка выла, как собака по покойнику.

А говнюк-то не перестает накручивать телефонный диск. Было бы рискованно приближаться к нему. Он способен вынуть свой большой белый болт и потрясти им перед ее носом! С улицы доносится резкий вой полицейской сирены. Этот звук, бьющий по нервам словно электрический разряд, успокаивает пуэрториканку. Толстый кулек с конфетами тает на глазах. Старая треснутая пепельница наполняется разноцветными фантиками. Одну за другой она отправляет в рот и тщательно разжевывает конфеты. Ей хочется смаковать их вкус. Конфеты напоминают ей мадемуазель Мюллер: такие же гладкие и несладкие… Она заслуживает наказания. Мадемуазель Мюллер. Надо ее немного проучить… Она не имеет права ничего не бояться в этой жизни…

«Что могут сделать мне эти сопляки? — сказала она однажды. — Я выжила в условиях военного времени. Неужели меня могут испугать какие-то обкуренные марихуаной мальчишки?»

«Неужели, — спросила пуэрториканка, — вы не боитесь смерти?» Немка только рассмеялась ей в лицо: «Смерти? Вы шутите? Я видела столько трупов… В Берлине… Смерть по-немецки». — «Так что же вас может напугать, мадемуазель Мюллер? — не сдавалась консьержка. — Не может быть, чтобы вы ничего не боялись?» — «Беспорядка, — ответила немка с неожиданной тоской в голосе. — Вот чего я боюсь… Только не смерти… Я слишком часто встречалась с ней лицом к лицу…»

В холле появляется красивая молодая негритянка. Девушка прикрывает за собой дверь. Она останавливается как раз в том месте, где подслеповатая люстра слегка рассеивает мрак. Парень в телефонной кабинке складывает губы в трубочку, словно присвистывая от восхищения.

Пуэрториканка не спешит выходить из своей каморки. Она уже видела здесь однажды эту чернокожую красавицу. Это дочь врача, с которым дружит мадемуазель Мюллер. Немка поселилась на 16-й улице, где белые и черные живут вперемешку, в то время как в соседних переулках проживает исключительно чернокожее население.

— Что вам угодно? — спрашивает консьержка.

— Я иду проведать больного, который находится в квартире мадемуазель Мюллер. У меня есть ключ…

Она разжимает кулак, на ее ладони блестит ключ. Маленький ключик на розовой ладони.

— Проходите.

Девушка направляется к лестнице. Говнюк из телефонной кабинки посылает ей воздушный поцелуй. «Ты мне нравишься», — произносит он за грязным стеклом.

Терпению пуэрториканки приходит конец. Что позволяет себе этот выродок? Он изображает галантного кавалера перед этой высокомерной чернокожей девицей? «Однако и меня нельзя назвать по-настоящему белой женщиной», — бормочет пуэрториканка. Она принадлежит к той группе населения, которая называется цветной. «Ни черная, ни белая, кофе с молоком, — рассуждает она. — Когда негритосы поубивают всех белых в Вашингтоне, я останусь цела и невредима, потому что у меня не белая кожа». «Они никого не убьют, — сказал ей однажды один ирландец, хорошо разбиравшийся в этническом вопросе. — Никого. Они победят количеством. У них слишком высокая рождаемость. Наступит день, когда белый человек посторонится и уступит дорогу негру. Вот тогда Вашингтон станет городом чернокожих. Целиком и полностью. С Белым домом посреди зеленого парка». «Уже сегодня, — размышляет пуэрториканка, — президент покидает свою крепость исключительно на вертолете. Если бы я была их президентом…» Однако она и сама не знает, чтобы она предприняла, оказавшись на месте президента.

Молодой техасец, кажется, уже заснул в телефонной кабинке. Трубка висит в воздухе. «Алло, алло…» Кто-то безуспешно пытается докричаться до него.

Чернокожая красавица неторопливо поднимается по широкой лестнице этого видавшего и лучшие дни дома колониальной постройки. Девушка неторопливо переступает со ступеньки на ступеньку, как пешка, выбирающая себе место на шахматной доске.

Пуэрториканка резким движением распахивает дверь своей каморки. Она словно сорвалась с цепи. Едва не сломав дверцу телефонной кабинки, консьержка хватает за шиворот молодого человека и тащит его волоком в едва освещенный холл.

— Негодяй, мерзавец…

Парень сидит на полу перед телефонной кабинкой. Его голова раскачивается то вправо, то влево. Он летает. Проклятая пуэрториканка вторглась в его яркие, насыщенные красными, зелеными и лиловыми красками, видения. Жирная свинья разбила вдребезги его разноцветный стеклянный дворец. Подлая шлюха нарушила его прекрасный сон! Он только что парил в пустоте и мог коснуться рукой сверкающих звезд. Что она с ним сделала?

Молодой человек пытается выпрямиться. Силуэт пуэрториканки расплывается перед его глазами в одно лиловое и зеленое пятно.