Все в один голос подхватили мысль Филиппа. Напрасно Гаврило убеждал в бесполезности поездки к управителю с таким порученьем, напрасно приводил из опыта разные примеры, – мир поставил на том, чтобы Гаврило ехал.

Решив таким образом, толпа стала расходиться, собираясь на улице маленькими кучками, в которых громко говорили.

Карп вернулся домой чуть ли не из последних.

Войдя во двор, он застал жену и сноху под навесом, где стояли лошади; обе женщины, припав к плетню лицом, жадно к чему-то прислушивались. До слуха старика долетели в то же время крики, раздававшиеся у соседа.

Скрип ворот заставил баб обернуться; обе побежали к Карпу.

– Батюшка, касатик, – заговорила старуха, – сейчас Воробей с братом сестру свою, солдатку, били… Так били – у нас даже слышно было… Пришли они, как народ стал расходиться, – и давай колотить… Слышим, кричат… Что такое, думаем?.. Подошли послушать: уж так-то кричит – и-и-и!..

Карп сейчас же смекнул, в чем дело; но он был слишком не в духе, чтобы вступить в разговор и дать жене и снохе объяснение того, что происходило у соседа. Он сделал вид, как будто не обратил никакого внимания на слова жены.

Поднявшись на крыльцо, он сказал только бабам, чтобы скорее собирали обедать.

Несмотря на то, что зори по утрам начинали быть довольно холодны, Карп все еще продолжал спать в риге. В ночь, которая следовала после сборища у магазина. Карп, начинавший уже засыпать, внезапно пробудился и стал прислушиваться. Слух его явственно различил шорох; но где он раздавался, внутри или снаружи риги, – этого в первую минуту не мог разобрать старик… Наконец слышно стало, что кто-то царапался вдоль плетня и перебирал ногами в высокой крапиве, окружавшей ригу. Немного погодя чьи-то руки ощупали деревянный засов и бережно начали отворять ворота.

– Кто тут? – крикнул Карп, торопливо приподымаясь с соломы.

– Я… дядюшка Карп… – проговорил кто-то, шмыгнув в ригу.

– Кто ты? – еще громче крикнул Карп, делая шаг вперед.

– Не признал, что ли?.. Я, я, – Федот! – произнес голос, явно старавшийся принять характер примирительный, заискивающий.

– Так это ты! – мог только выговорить старик, озадаченный таким неожиданным появлением.

– Было мне по дороге, думал отдохнуть у тебя, – подхватил Федот скороговоркою и как бы стараясь замять речь старика, – Аксен просил сходить в Андреевское… насчет, то есть, – корова там у барыни продается… так посмотреть просил… Я у него живу теперича… Ну, запоздал маленько… Дело не спешное, думаю; дай зайду к дяде Карпу, отдохну до зари…

– Врешь, врешь! бесстыжие твои глаза! – заговорил сквозь зубы и как бы с озлоблением старик. – Врешь! знаю я, зачем ты сюда шляешься! Знаю, с какими коровами ходишь… Собака ты этакая!..

– За что ж ты ругаешься…

– Ах ты, непутный ты этакой! – продолжал Карп, все более и более разгорячаясь. – Будь я помоложе, – я бы в тебе места целого не оставил!..

– Не тот я человек, чтобы меня трогать! – обиженным тоном возразил Федот, – никто еще меня не трогал… Это уж я вижу: значит, тебе на меня наговорили…

– Нет, не наговорили!.. Кто разболтал Аксену про мерина, а? – кто?.. Говори, через кого, коли не через тебя, лошадь отошла от двора моего?..

– Слушай, Карп Иваныч, – снова скороговоркою начал Федот, – провалиться мне на этом месте, отсохни мои руки, лопни мои глаза…

– Молчи, бесстыжий! Не божись лучше, не греши… Сам я про все знаю. – Стой, погоди! – воскликнул Карп, думая, что Федот хочет улизнуть, тогда как Федот отступал только в сторону, боясь, чтобы Карп его не ударил. – Сказывай, благо придало к случаю: какие и когда давал ты мне деньги? а? Говори, когда я брал у тебя? Зачем же ты рассказываешь, что ссужал меня деньгами, и теперь хоронишь, которые остались, – боишься, не стал бы я просить на избу…

– Отсохни мои руки, лопни мои глаза… – начал было Федот, но Карп не дал ему договорить.

– Молчи, окаянный, не божись, сам слышал!

– Ничего я этого не говорил.

– Врешь! Как шел я намедни ночью от Аксена, сам слышал, как ты на пароме…

– Что ты? – перебил Федот, – ноги моей никогда на пароме не было! Все это, Карп Иваныч, одни сплетки про меня путают, – подхватил он невинным голосом… – И охота только слушать тебе… Меня все знают!.. Не тот я человек совсем.

– Ну, теперь, – продолжал Карп, не обращая внимания на оправдание своего родственника, – сказывай, зачем пришел? Чего надо?.. Сестра Воробья, солдатка, приманила!.. На себя бы ты поглядел!.. Тебе ли, лысому чорту, такими делами заниматься?.. Хоть бы людей-то постыдился, коли в тебе ни стыда нет, ни совести! Ведь через тебя ссоры только в семье да брань: и то сегодня, через тебя, братья ее таскали… Да и тебе так не сойдет… Воробей с братом сами мне сказывали; попадись только им – тут тебе и голову положить! Они и день и ночь на сторожбе, как бы только поймать тебя; может, и теперь уж укараулили…

– Все это сплетки одни; как пред богом, сплетки… – неуверенно и даже плаксиво проговорил Федот.

– Ладно, сплетки!.. А пока ступай от меня! проваливай! чтоб духу твоего здесь не было!..

– Дядя Карп, пусти переночевать, – сделай милость… Что ж я, чужой, тебе, что ли? – робко промолвил Федот.

– Вон ступай, бесстыжие твои глаза! Вон!

– Дядя Карп, сделай милость…

– Не пущу! – заключил Карп, выталкивая Федота, который пятился назад. – Вон ступай, говорю; вон, – и на глаза мне не показывайся!..