— Сергей, что случилось?

Байдарин перевернулся со спины и оперся на руки. Биохимик поставил на стол подогретый бульон и помог ему добраться до постели.

— Тебе надо поесть, Сережа.

— Потом.

Байдарин прикрыл глаза. Все мышцы болели, как побитые. Сразу потянуло в сон. Он заснул почти мгновенно и проспал до половины дня. Журавлев покормил его с ложечки, и он снова погрузился в сон.

Поднялся Байдарин на восходе солнца от чувства крайнего голода. Журавлев, раскинув руки, спал полуодетый на соседней кровати.

— Измучился он со мной, — подумал Байдарин. — Сам еле ходит. Глубокий старик, последний из могикан… Как это меня угораздило так заболеть?

Ему удалось самостоятельно слезть с кровати и, держась за стену, добраться до кухни. Сидя, он подогрел бульон и налил в большую пиалу. Отхлебнув глоток, сразу почувствовал неудобство: замочил невесть откуда появившиеся длинные усы. Пощупал подбородок и щеки — здесь тоже курчавились отросшие волосы…

Утолив первый голод, Байдарин отыскал зеркало и не узнал своего отражения: на него смотрели усталые, но необыкновенно молодые и чистые глаза; вместо редких, сильно тронутых проседью волос, буйно курчавилась густая шевелюра; заросли даже пролысины по углам лба, да и сам лоб был чистым, без единой морщины, как в далекой юности…

Эти странные перемены слегка оглушили его. Он присел в кресло, пытаясь понять, что произошло за это короткое для его сознания, а на самом деле, столь продолжительное время; пытался вспомнить, сколько, по словам Журавлева, пролежал в постели, но в памяти не возникало ни единой цифры. Ему очень хотелось немедленно разбудить биохимика и распросить о свой болезни, узнать, что с ним произошло, но выработанная с годами этика не позволяла нарушить покой измученного длительной бессонницей старого человека. Байдарин поднялся и прошел в ванную. Он чувствовал себя достаточно сильным, чтобы помыться и привести себя в порядок. Из ванной он вышел, как рожденный заново, настолько приятным и бодрящим ему показалось купание.

Электронная бритва легко снимала со щек и бороды пучки волос, и из-под опадающей густой растительности проявлялось молодое, даже скорее юное лицо.

После всех этих процедур нервное возбуждение опять охватило его: он долго и неотрывно смотрел в зеркало на свое лицо, потом перевел взгляд на руки. На большом пальце его левой руки был небольшой, но хорошо заметный шрам, след былой небрежности с лазерным лучом. Тогда он чуть не отхватил себе палец. Разрез захватил три четверти фаланги и, резко отдернув руку, он почувствовал острую боль: фаланга хрустнула, палец повис на связках и лоскутке кожи. Кость срастили, но шрам остался на всю жизнь. Теперь этого шрама на большом пальце не оказалось…

Неутолимое, почти животное чувство голода снова напомнило о себе. На этот раз Сергей накрошил в бульон немного хлеба, отлично понимая, что перенесенная им голодовка во время длительного сна требует большой осторожности в еде, хотя его состояние и улучшалось с каждым часом. Выпив почти полную пиалу, он не удержался и налил еще половину, на этот раз без хлеба.

— Сергей, ты какую чашку пьешь? — услышал он сзади встревоженный голос Журавлева.

— Во-первых, — обернулся с улыбкой Байдарин, — не чашку, а пиалу… что с тобой, Леня?

Биохимик смотрел на Байдарина с невыразимым удивлением, если не со страхом, и его обеспокоенность передалась Сергею. Журавлев помассировал лицо, подержался за бороду, не спуская глаз с Байдарина.

— Ну, ну… Чертовщина какая-то… значит ты, это ты…, а не…

— Да, Игнатьич. Я, это я, хотя и не представляю, что со мной произошло…

Биохимик еще раз критическим взглядом окинул фигуру Сергея.

— Мда… Зато я, кажется, кое-что начинаю соображать.

— Так выкладывай, Ленечка! Не томи душу!

— Да. Значит, так… Во-первых, молодой человек, потрудитесь называть меня по имени и отчеству. Я вам не Ленечка! А во-вторых…

Сергей не расслышал, что сказал Журавлев во-вторых. Он густо покраснел, ощутив всю бестактность своей прежней манеры, вполне уместной при одинаковом возрасте и совершенно неприемлемой сейчас, при столь очевидной возрастной разнице.

— Простите, Леонид Игнатьевич, — сказал он по-юношески смущенно, — я просто еще не осознал себя в новом положении.

— То-то! — строго сказал биохимик и вдруг бросился его обнимать. — Сергуха! Пацан! Да ведь эта мечта всей моей жизни!

Устыдившись своих бурно проявившихся чувств, Журавлев выпрямился.

— Понимаешь, я всегда подсознательно ощущал, что развитие биологических тел циклично, а, следовательно, регулировать биохимические процессы можно лишь в пределах этой цикличности.

Вечная молодость — бред! Это противоестественно. Ты обрел вторую молодость в полном смысле этого слова, но ты будешь стареть, как все люди! Стареть, ты понимаешь?! А на старости лет несколько инъекций — и после месячной летаргии наступает третья молодость, четвертая, черт возьми! Пятая! Шестая! Понимаешь? Стареть и снова молодеть — вот сущность жизненного биоцикла. Вот решение проблемы бессмертия! Но пока я старик, а ты вьюноша, прошу обращаться ко мне с почтением.