UR.ANUS
Одиссея (пер. В.В.Вересаева)
вернуться

Гомер
Шрифт:

ПЕСНЬ ДЕСЯТАЯ

"Вскоре приехали мы на остров Эолию. Жил тамМилый бессмертным богам Эол, Гиппотом рожденный.Остров плавучий его неприступною медной стеноюБыл окружен, берега из обрывистых скал состояли.В пышном дворце у Эола двенадцать детей родилися —Шесть дочерей и шесть сыновей, цветущих здоровьем.Вырастив их, сыновьям дочерей он в супружество отдал.Пищу вкушают они с отцом и с матерью добройВ доме отца, и стоят перед ними несчетные яства,Жареным пахнет в дому, голоса на дворе отдаются —Днем. По ночам же они, со стыдливыми женами рядом,Под одеялами спят на своих просверленных кроватях.В город пришли мы, в чертог прекрасный Эола. РадушноМесяц он нас принимал и расспрашивал очень подробноПро Илион, про суда аргивян, про возврат наш обратно.Все про это ему я рассказывал, как что случилось.После и сам я его попросил, чтоб устроил отъезд мне.Он не ответил отказом и в путь меня тотчас отправил.Шкуру содравши с быка девятигодового, в той шкуреКрепко Эол завязал все пути завывающих ветров.Стражем сделал его Громовержец над всеми ветрами,Дав ему власть возбуждать иль обуздывать их по желанью.На корабле моем полом шнуром он серебряным мех тотПеревязал, чтоб ни малого быть не могло дуновенья.Только Зефиру велел провожать нас дыханьем попутным,Чтобы понес и суда и самих нас. Но было не должноЭтому сбыться. Себя неразумьем своим мы сгубили.Девять суток мы плыли – и ночи и дни непрерывно.В день десятый вдали уж поля показались Итаки,Видны нам были огни пылавших костров недалеких.Сладкий тут сон низошел на меня, ибо очень устал я:Шкотами паруса я непрерывно работал, веревокНе доверял никому, чтоб скорее отчизны достигнуть.Начали спутники тут меж собою вести разговоры.Думалось им, что везу серебра я и золота много,Мне подаренных Эолом, отважным Гиппотовым сыном.Так не один говорил, поглядев на сидевшего рядом:– Вот удивительно! Как почитают повсюду и любятЭтого мужа, в какой бы он край или город ни прибыл!Много прекрасных сокровищ уже из троянской добычиОн с собою везет. А мы, совершившие тот жеПуть, возвращаемся в край наш родимый с пустыми руками.Также теперь и Эол одарил его дружески щедро.Ну-ка, давайте скорее посмотримте, что там такое,Сколько в мешке серебра и золота ценного скрыто. —Верх одержало средь них предложенье злосчастное это.Мех развязали они. И вырвались ветры на волю.Плачущих спутников вмиг ураган подхватил и понес ихПрочь от родных берегов в открытое море. Проснувшись,Духом отважным своим я меж двух колебался решений:Броситься ль мне с корабля и погибнуть в волнах разъяренныхИль все молча снести и остаться еще средь живущих.Снес я все и остался. На дне корабля, завернувшисьВ плащ свой, лежал я. Назад, к Эолову острову, буряНаши суда уносила. Товарищи горько рыдали.Выйдя на твердую землю и свежей водою запасшись,Близ кораблей быстроходных товарищи сели обедать.После того как едой и питьем утолили мы голод,В спутники взяв одного из товарищей наших, пошел яС вестником к славному дому Эола. Его мы засталиВместе с женою его и со всеми детьми за обедом.К дому его подойдя, у дверных косяков на порог мыСели. В большое они изумленье пришли и спросили:– Ты ль, Одиссей? Каким божеством ты попутан враждебным?Мы так заботливо в путь снарядили тебя, чтоб ты прибылВ землю родную, и в дом, и куда б ни явилось желанье! —Так говорили они. И ответил я, сердцем печалясь:– Спутники вызвали эту беду, и притом еще сон мойГибельный. Но – помогите! Ведь вы это можете сделать! —С мягкими к ним обращаясь словами, я так говорил им.Все замолчали вокруг. Отец же ответил мне речью:– Прочь уйди скорее, мерзейший муж среди смертных!Я не смею как гостя принять иль в дорогу отправитьМужа такого, который блаженным богам ненавистен!Раз ты вернулся, богам ненавистен ты. Вон же отсюда! —Так промолвивши, выгнал меня он, стенавшего тяжко.Дальше оттуда мы двинулись в путь с опечаленным сердцем.Греблей мучительной дух истощался людей из-за нашейСобственной глупости: ветер попутный теперь уж не дул нам.Шестеро суток мы плыли – и ночи и дни непрерывно.В день же седьмой в Телепил мы приехали – город высокийЛама в стране лестригонской. Пастух, свое стадо пригнавший,Перекликается там с пастухом, кто свое выгоняет.Муж, не знающий сна, получал бы двойную там плату:Пас бы сначала быков, а потом бы – овец белорунных,Ибо дороги и ночи и дня там сходятся близко.В гавань прекрасную там мы вошли. Ее окружаютСкалы крутые с обеих сторон непрерывной стеною.Около входа высоко вздымаются друг против другаДва выбегающих мыса, и узок вход в эту гавань.Спутники все с кораблями двухвостыми в гавань вступилиИ в глубине ее близко поставили друг возле другаБыстрые наши суда: никогда не бывало в заливеВолн ни высоких, ни малых, и ровно блестела поверхность.Я лишь один удержал вне гавани черный корабль мой, —Там снаружи, пред входом, к скале привязавши канатом.После того поднялся на расселый утес я и стал там.Не было видно нигде человечьих работ иль воловьих,Дым только видели мы, как с земли поднимался клубами.Спутникам верным своим приказал я пойти и разведать,Что за племя мужей хлебоядных живет в этом крае.Выбрал двух я мужей и глашатая третьим прибавил.Выйдя на сушу, пошли они торной дорогой, которойС гор высоких дрова доставлялись телегами в город.Шедшая по воду дева пред городом им повстречалась —Дева могучая, дочь Антифата, царя лестригонов.Шла она вниз к прекрасным струям родника Артакии.Этот источник снабжал ключевою водою весь город.К деве они подошли и, окликнувши, спрашивать стали,Кто в этом городе царь, кто те, что ему подначальны.Быстро она указала на дом высокий отцовский.В дом вошедши, супругу царя они в доме застали.Величиною была она с гору. Пришли они в ужас.Вызвала вмиг из собранья она Антифата, супругаСлавного. Страшную гибель посланцам моим он замыслил.Тотчас схватив одного из товарищей, им пообедал.Два остальные, вскочив, к кораблям побежали обратно.Клич боевой его грянул по городу. Быстро сбежалосьМножество толп лестригонов могучих к нему отовсюду.Были подобны они не смертным мужам, а гигантам.С кручи утесов бросать они стали тяжелые камни.Шум зловещий на всех кораблях поднялся наших черных, —Треск громимых судов, людей убиваемых крики.Трупы, как рыб, нанизав, понесли они их на съеденье.Так погубили они товарищей в бухте глубокой.Я же, сорвавши с бедра мой меч отточенный, поспешноНа черноносом своем корабле обрубил все причалы.После того, ободряя товарищей, им приказал яДружно на весла налечь, чтоб избегнуть беды угрожавшей.Смерти боясь, изо всей они мочи ударили в весла.Радостно в море корабль побежал от нависших утесов.Все без изъятья другие суда нашли там погибель.Дальше оттуда мы двинулись в путь с опечаленным сердцем,Сами избегнув конца, но товарищей милых лишившись.Прибыли вскоре на остров Ээю. Жила там ЦирцеяВ косах прекрасных – богиня ужасная с речью людскою.Полный мыслей коварных Эет приходился ей братом.От Гелиоса они родились, светящего смертным,Матерью ж Перса была, Океаном рожденная нимфа.К берегу там мы корабль свой причалили в полном молчаньиВ пристани тихой; какой-то указывал бог нам дорогу.На берег выйдя, мы там пролежали два дня и две ночи,И пожирали все время нам сердце печаль и усталость.Третий день привела за собой пышнокосая Эос.Взявши копье и отточенный меч, поспешно пошел яС места, где был наш корабль, на высокий утес, не увижу льГде я следов работы людей, не услышу ль их голос?Я стоял и глядел, на расселистом стоя утесе.Вдруг на широкодорожной земле у чертога ЦирцеиДым я увидел над чащей густою дубового леса.Тут я рассудком и духом раздумывать стал, не пойти лиМне на разведку, уж раз я сверкающий дым заприметил.По размышленьи, однако, полезнее мне показалосьРаньше пойти к кораблю и к шумящему берегу моря,Спутникам дать пообедать, потом их послать на разведку.В то уже время, когда к кораблю своему подходил я,Сжалился кто-то из вечных богов надо мной, одиноким:Встретился прямо на самой дороге огромный олень мнеВысокорогий. С лесного он пастбища к речке спускалсяНа водопой, покоренный палящею силою солнца.Только он вышел из леса, его средь спины в позвоночникЯ поразил и навылет копьем пронизал медноострым.В пыль он со стоном свалился. И дух отлетел от оленя.Я, на него наступивши ногою, копье свое вырвалВон из раны и наземь его положил возле трупа.После того из земли лозняку я надергал и прутьев,Сплел, крутя их навстречу, веревку в сажень маховую,Страшному чудищу ноги связал заплетенной веревкой,Тушу на шею взвалил и пошел, на копье опираясь,К берегу моря. Нести ж на плече лишь одною рукоюБыло ее невозможно. Уж больно огромен был зверь тот.Пред кораблем его сбросив, я начал товарищей спящихМягко будить ото сна, становясь возле каждого мужа:– Очень нам на сердце горько, друзья, но в жилище АидаСпустимся все ж мы не раньше, чем день роковой наш наступит.Есть еще и еда и питье в корабле нашем быстром!Вспомним о пище, друзья, не дадим себя голоду мучить! —Так я сказал. И послушались слов моих спутники тотчас.Лица раскрывши, глядеть они стали гурьбой на оленяБлиз беспокойного моря. Уж больно огромен был зверь тот.После того как глазами они нагляделись досыта,Вымыли руки и начали пир изобильный готовить роскошный.Так мы весь день напролет до восшествия солнца сидели,Ели обильно мы мясо и сладким вином утешались.Солнце меж тем закатилось, и сумрак спустился на землю.Все мы спать улеглись у прибоем шумящего моря.Рано рожденная встала из тьмы розоперстая Эос.Всех я тогда на собранье созвал и вот что сказал им:– Слушайте слово мое, хоть и много пришлось уж страдать вам!Нам совершенно, друзья, неизвестно, где тьма, где заря здесь,Где светоносное солнце спускается с неба на землю,Где оно снова выходит. Давайте размыслим скорее,Есть ли нам выход какой? Я думаю, нет никакого.Я на скалистый утес сейчас поднимался и виделОстров, безбрежною влагой морской, как венком, окруженный,Плоско средь моря лежащий. И видел я – дым поднималсяГусто вдали из широко растущего темного леса. —Так говорил я. Разбилось у спутников милое сердце,Вспомнились им и дела Антифата, царя лестригонов,И людоеда-циклопа насильства, надменного духом.Громко рыдали они, проливая обильные слезы.Не получили, однако, от слез проливаемых пользы.Тут разделил я красивопоножных товарищей на двеЧасти и каждой из них предводителя дал. Над одноюБыл предводителем я, над другой – Еврилох боговидный.Жребий взявши, мы в медный их бросили шлем и встряхнули.Выпал жребий идти Еврилоху, отважному сердцем.В путь он отправился. Двадцать с ним два человека дружины.Плакали шедшие, плакали те, что на месте остались.Вскоре в горной долине лесистой, на месте закрытом,Дом Цирцеи из тесаных камней они увидали.Горные волки и львы сидели повсюду вкруг дома.Были Цирцеей они околдованы зельями злыми.Вместо того чтоб напасть на пришельцев, они поднялисяИ подошли к ним, приветно виляя большими хвостами,Как пред хозяином, зная, что лакомый кус попадет им,Машут хвостами собаки, когда от обеда идет он,Так крепкокогтые волки и львы виляли хвостамиОколо них. Но они испугались ужасных чудовищ.Остановились пред дверью богини прекрасноволосойИ услыхали прекрасно поющую в доме Цирцею.Около стана ходя, нетленную ткань она ткала —Тонкую, мягкую; ткать лишь богини такую умеют.Спутникам стал говорить Полит, над мужами начальник,Между товарищей всех наиболе мне милый и близкий.– Кто-то, друзья, так прекрасно и звонко у ткацкого станаПесню поет, – по всему ее звуки разносятся полю.Женщина то иль богиня? Скорей подадим-ка ей голос! —Так он сказал. И они закричали, ее вызывая.Вышла Цирцея немедля, блестящие двери раскрылаИ позвала. Ничего не предчувствуя, в дом к ней вошли все.Только один Еврилох не пошел, заподозрив худое.В дом их Цирцея ввела, посадила на стулья и кресла,Сыра, зеленого меда и ячной муки замешалаИм на прамнийском вине и в напиток подсыпала зелья,Чтобы о милой отчизне они совершенно забыли.Им подала она. Выпили те. Цирцея, ударивКаждого длинным жезлом, загнала их в свиную закутку.Головы, волосы, голос и вся целиком их наружностьСтали свиными. Один только разум остался, как прежде.Плачущих, в хлев загнала их Цирцея и бросила в пищуИм желудей и простых и съедобных и деренных ягод —Пищу, какую бросают в грязи почивающим свиньям.Быстро назад к кораблям прибежал Еврилох сообщить намВесть о товарищах наших, об участи их злополучной.Как ни старался, не мог ни единого молвить он слова,Раненный в сердце печалью великой. Глаза его былиПолны слезами. И духом предчувствовал плач он печальный.Все мы, его окружив, с изумленьем расспрашивать стали.Он наконец рассказал про жестокую спутников участь.– Как ты велел, Одиссей многославный, пошли мы чрез чащу.Вскоре в горной долине лесистой, на месте закрытом,Мы увидали прекраснейший дом из отесанных камней.Кто-то звонко там пел, ходя возле ткацкого стана,Женщина или богиня. Они ее вызвали криком.Вышла немедля она, блестящие двери раскрылаИ позвала. Ничего не предчувствуя, в дом к ней вошли все.Я за другими один не пошел, заподозрив худое.Все там исчезли они, и обратно никто уж не вышел.Долго-долго сидел я и ждал. Но никто не вернулся. —Так говорил он. Тотчас же на плечи свой меч среброгвоздный,Медный, большой я набросил, за спину же лук свой повесилИ Еврилоху вести повелел меня той же дорогой.Но, охватив мне колени руками обеими, стал онЖарко молить и с тоскою крылатое слово промолвил:– Зевсов питомец, оставь меня здесь, не веди! Не хочу я!Знаю, и сам не вернешься назад и с собой никого тыНе приведешь из товарищей наших. Как можно скорееЛучше отсюда бежим, чтобы смертного часа избегнуть! —Так говорил он. Но я, ему возражая, ответил:– Ты, Еврилох, если хочешь, останься у берега моряС прочими. Ешь тут и пей себе. Я же отправлюсь.Необходимость могучая властно меня заставляет. —Так я сказал и пошел от нашей стоянки и моря.Я миновал уж долину священную, был уж готов яВ дом просторный войти многосведущей в зельях Цирцеи.Вдруг, как уж к дому я шел, предо мной златожезлый явилсяАргоубийца Гермес, похожий на юношу видомС первым пушком на губах, – прелестнейший в юности возраст!За руку взял он меня, по имени назвал и молвил:– Стой, злополучный! Куда по горам ты бредешь одиноко,Здешнего края не зная? Товарищи все твои в хлевеГусто теснятся, в свиней превращенные зельем Цирцеи.Или, чтоб выручить их, сюда ты идешь? Уж поверь мне:Ты не вернешься назад, останешься тут с остальными.Но не пугайся. Тебя от беды я спасу и избавлю.На! Иди с этим зельем целебным в жилище Цирцеи.От головы твоей гибельный день отвратит оно верно.Все я тебе сообщу, что коварно готовит Цирцея.В чаше тебе замешает напиток и зелья подсыпет.Не околдует, однако, тебя. До того не допуститСредство целебное, что тебе дам я. Запомни подробно:Только ударит тебя жезлом своим длинным Цирцея,Вырви тотчас из ножен у бедра свой меч медноострый,Ринься с мечом на Цирцею, как будто убить собираясь.Та, устрашенная, ложе предложит тебе разделить с ней.Ты и подумать не смей отказаться от ложа богини,Если товарищей хочешь спасти и быть у ней гостем.Пусть лишь она поклянется великою клятвой блаженных,Что никакого другого несчастья тебе не замыслит,Чтоб ты, раздетый, не стал беззащитным и сил не лишился. —Так сказавши, Гермес передал мне целебное средство,Вырвав его из земли, и природу его объяснил мне;Корень был черен его, цветы же молочного цвета.«Моли» зовут его боги. Отрыть нелегко это средство Смертным мужам.Для богов же – для них невозможного нету.После того на великий Олимп через остров лесистыйПуть свой направил Гермес. К жилищу Цирцеи пошел я.Сильно во время дороги мое волновалося сердце.Остановился пред дверью богини прекрасноволосой.Ставши там, закричал я. Богиня услышала крик мой.Вышедши тотчас, она распахнула блестящие двериИ позвала. С сокрушенным за ней я последовал сердцем.Введши, меня посадила в серебряногвоздное креслоТонкой, прекрасной работы; была там для ног и скамейка.Мне в золотом приготовила кубке питье, чтобы пил я,И, замышляя мне зло, подбавила зелья к напитку.Выпить дала мне. Я выпил. Но чары бесплодны остались.Быстро жезлом меня длинным ударив, сказала Цирцея:– Живо! Пошел! И свиньею валяйся в закуте с другими! —Так мне сказала. Но вырвавши меч медноострый из ножен,Ринулся я на Цирцею, как будто убить собираясь.Вскрикнула громко она, подбежав, обняла мне колени,Жалобным голосом мне начала говорить и спросила:– Кто ты, откуда? Каких ты родителей? Где родился ты?Я в изумленьи: совсем на тебя не подействовал яд мой!Не было мужа досель, кто пред зельем таким устоял быВ первый же раз, как питье за ограду зубную проникнет.Неодолимый какой-то в груди твоей дух, как я вижу.Не Одиссей ли уж ты, на выдумки хитрый, который,Как говорил мне не раз златожезленный Аргоубийца,Явится в черном сюда корабле, возвращаясь из Трои?Ну, так вложи же в ножны медноострый свой меч, а потом мыЛяжем ко мне на постель, чтоб, сопрягшись любовью и ложем,Мы меж собою могли разговаривать с полным доверьем. —Так мне сказала. Но я, возражая богине, ответил:– Как же ты хочешь, Цирцея, чтоб ласковым стал я с тобою,Если товарищей ты у себя здесь в свиней превратила,А самого меня держишь, замысливши зло, и велишь мнеВ спальню с тобою идти и на ложе с тобою подняться,Чтобы, раздетый, я стал беззащитным и силы лишился?Нет, ни за что не взойду я на ложе твое, о богиня,Если ты мне не решишься поклясться великою клятвой,Что никакого другого несчастья мне не замыслишь. —Так я сказал. И тотчас же она поклялась, как просил я.После того как она поклялась и исполнила клятву,Я немедля взошел на прекрасное ложе Цирцеи.В зале Цирцеина дома служанки меж тем суетились.Было их четверо там – прислужниц – при доме Цирцеи.Все происходят они от источников, рощ и священныхРек, теченье свое стремящих в соленое море.Первая кресла покрыла коврами пурпурными сверхуТонкой, прекрасной работы, под низ же постлала холстину.К креслам покрытым вторая столы пододвинула быстроИз серебра, на столах золотые расставив корзины.Третья вино замешала в кратере серебряном, медуРавное сладостью, кубки поставив кругом золотые.Воду в треногий котел наносила четвертая, снизуЖаркий огонь разожгла, и стала вода согреваться.После того как вода закипела в сияющей меди,В ванну Цирцея меня усадила, приятно смешалаВоду и голову мне поливала и плечи, покудаВся в моих членах усталость, губящая дух, не исчезла.Вымывши, маслом она блестящим мне тело натерла,Плечи одела мои прекрасным плащом и хитоном.Введши, меня посадила в серебряногвоздное креслоТонкой; прекрасной работы; была там для ног и скамейка.Тотчас прекрасный кувшин золотой с рукомойной водоюВ тазе серебряном был предо мною поставлен служанкойДля умыванья; после расставила стол она гладкий.Хлеб предо мной положила почтенная ключница, многоКушаний разных прибавив, охотно их дав из запасов.Есть пригласила Цирцея меня. Но к еде не тянуло.Думал совсем о другом я и духом чувствовал злое.Как увидала Цирцея, что молча сижу я и к пищеРук протянуть не хочу, охваченный горем жестоким,Близко ко мне подошла и крылатое молвила слово:– Что, Одиссей, за столом сидишь ты, подобно немому,Дух разъедая себе, ни питья не касаясь, ни пищи?Или коварства какого еще от меня ожидаешь?Страхи отбрось. Ведь тебе поклялася я клятвою крепкой. —Так мне сказала. Но я, отвечая богине, промолвил:– Есть ли, Цирцея, меж честных людей хоть один, кто спокойноСесть за еду и питье разрешить себе сможет, покудаОсвобожденных друзей не увидит своими глазами?Если ж вполне непритворно ты хочешь, чтоб ел я и пил бы,Освободи их, чтоб милых товарищей мог я увидеть. —Так говорил я. Цирцея пошла чрез палаты и вышла,Жезл держа свой в руке, и, свиную открывши закуту,Выгнала вон подобья свиней девятигодовалых.Вышедши, стали они одна близ другой, а Цирцея,Всех обходя по порядку, их мазала зелием новым.Тотчас осыпалась с тел их щетина, которою густоБыли покрыты они от ужасного зелья Цирцеи.Все они сделались снова мужами – моложе, чем прежде,Стали значительно выше и ростом и видом прекрасней.Сразу узнавши меня, пожимать они руки мне стали.Всеми сладостный плач овладел. Загудели покоиДома высокого. Жалость саму охватила богиню.Близко став предо мною, богиня богинь мне сказала:– Богорожденный герой Лаэртид, Одиссей хитроумный!На берег моря теперь к своему кораблю отправляйся.Прежде всего ваш корабль быстролетный втащите на сушу,Снасти судна и имущество все отнесите в пещеру,Сам же обратно вернись, приведи и товарищей верных. —Так мне сказала. Ее я послушался сердцем отважным.Быстро направился я к кораблю и к шумящему морю.Там, вблизи корабля, застал я товарищей верных,Тяжкой объятых печалью и льющих обильные слезы.Как на деревне телята к пасущимся в стаде коровам,В скотный вернувшимся двор, когда напитались досыта,Прыгая, мчатся навстречу и их удержать уж не могутСтойла; мыча непрерывно, вокруг матерей они быстроБегают. Так и ко мне, когда увидали глазами,Спутники кинулись, плача. Такое они испытали,Словно вернулись внезапно на остров скалистый Итаку,В край свой родимый и город, где выросли все и родились.Мне огорченно они окрыленное бросили слово:– Так возвращенье твое нам радостно, Зевсов питомец,Словно назад мы вернулись в Итаку, родимую землю.Но расскажи, как погибли другие товарищи наши. —Так говорили они. И весело я им ответил:– Вытащим прежде всего наш корабль быстролетный на сушу,Снасти судна и имущество все отнесемте в пещеру,Сами же все поспешите за мною отправиться следомВ дом священный Цирцеи. Товарищей всех вы найдетеТам едящих и пьющих, и все у них есть в изобильи. —Так я сказал. И словам моим тотчас они подчинились.Только один Еврилох их всех удержать попыталсяИ со словами крылатыми к спутникам так обратился:– Что вы, безумцы, куда? К каким еще бедам стремитесь?В дом Цирцеи идти вы хотите! Но всех ведь она васИли в свиней превратит, иль в волков, или в львов. И придетсяВолей-неволей вам быть сторожами Цирцеина дома!Так же совсем и циклоп на скотном дворе своем заперНаших товарищей, с дерзким пришедших туда Одиссеем.Из-за безумства его и погибли товарищи наши! —Так говорил Еврилох. И в сердце своем я подумал:Вырвав из ножен с бедра мускулистого меч, не срубить лиГолову с шеи ему, чтоб на землю она покатилась,Хоть он и близкий мне родственник был. Но товарищи дружноНаперерыв меня стали удерживать мягкою речью:– Богорожденный, пускай он останется, если позволишь,На берегу близ судна, пускай его здесь охраняет.Нас же, других, поведи к священному дому Цирцеи. —Так сказали они и пошли от судна и от моря.На берегу близ судна Еврилох не остался, однако, —Следом пошел, моего испугавшись ужасного гнева.Спутников наших, в жилище Цирцеи оставшихся, чистоВымыла в ванне богиня и маслом натерла блестящим,После надела на них шерстяные плащи и хитоны.Мы их застали сидящими в зале за пиром богатым.Только что все, повстречавшись, в лицо увидали друг друга,Скорбно они зарыдали и стонами дом огласили.Близко став предо мною, богиня богинь мне сказала:– Богорожденный герой Лаэртид, Одиссей хитроумный!Слезы и горестный плач прекратите вы. Знаю сама я,Сколько вы бед претерпели в водах многорыбного моря,Сколько вреда принесли вам враждебные люди на суше.Сядьте теперь за еду и вино распивайте, покудаСнова в груди у себя вы прежний свой дух обретете, —Тот, с каким вы когда-то покинули землю роднуюВашей скалистой Итаки. Теперь, изнуренные духом,Робкие, только о тяжких скитаньях вы помните, сердцемВсякую радость забыв: ведь бед вы познали немало. —Так сказала. Ее мы послушались сердцем отважным.Дни напролет у нее мы в течение целого годаЕли обильное мясо и сладким вином утешались.Год наконец миновал, и Оры свой круг совершили,Месяц за месяцем сгиб, и – длинные дни воротились.Вызвали тут меня как-то товарищи все и сказали:– Вспомни, несчастный, хотя бы теперь об отчизне любимой,Раз уж судьбою тебе спастись суждено и вернутьсяВ дом твой с высокою кровлей и в милую землю родную. —Так мне сказали, и я их послушался сердцем отважным.Целый мы день напролет до зашествия солнца сидели,Ели обильно мы мясо и сладким вином утешались.Солнце меж тем закатилось, и сумрак спустился на землю.Спутники спать улеглись в тенистых покоях чертога.Я же, к Цирцее взойдя на прекрасное ложе, колениОбнял ее и молил. И слух преклонила богиня.Так со словами крылатыми я обратился к Цирцее:– Данное мне обещанье исполни, Цирцея, – в отчизнуНас отошли. Уже рвуся я духом домой возвратиться,Как и товарищи все, которые сердце мне губят,Тяжко горюя вокруг, как только ты прочь удалишься. —Так я сказал. И богиня богинь мне ответила тотчас:– Богорожденный герой Лаэртид, Одиссей хитроумный!Нет, пусть никто против воли в моем не останется доме.Раньше, однако, другую дорогу свершить вам придется, —Съездить в жилище Аида и Персефонеи ужасной.Должен ты там вопросить Тиресия фивского душу, —Старца слепого, провидца, которого ум сохранился.Разум удержан ему Персефоной и мертвому. ДушиПрочих умерших порхают в жилище Аида, как тени. —Так сказала – и мне мое милое сердце разбила.Плакал я, сидя в постели, и сердце мое не желалоБольше жить на земле и видеть сияние солнца.Долго в постели катался и плакал я. Этим насытясь,Я, отвечая Цирцее, такое ей слово промолвил:– Кто же меня, о Цирцея, проводит такою дорогой?Не достигал еще царства Аида корабль ни единый. —Так я сказал. И богиня богинь мне ответила тотчас:– Богорожденный герой Лаэртид, Одиссей хитроумный!Не беспокойся о том, кто вас через море проводит.Мачту только поставь, распусти паруса и спокойноМожешь сидеть. Дуновенье Борея корабль понесет ваш.Переплывешь наконец теченья реки Океана.Берег там низкий увидишь, на нем Персефонина рощаИз тополей чернолистных и ветел, теряющих семя.Близ Океана глубокопучинного судно оставив,Сам ты к затхлому царству Аидову шаг свой направишь.Там впадает Пирифлегетон в Ахеронтовы водыВместе с Коцитом, а он рукавом ведь является Стикса.Соединяются возле скалы два ревущих потока.Слушай с вниманьем: как только туда ты, герой, доберешься,Выкопай яму, чтоб в локоть была шириной и длиною,И на краю ее всем мертвецам соверши возлиянье —Раньше медовым напитком, потом вином медосладкимИ напоследок – водой. И ячной посыпь все мукою.Главам бессильным умерших мольбу принеси с обещаньем,В дом свой вернувшись, корову бесплодную, лучшую в стаде,В жертву принесть им и много в костер драгоценностей бросить.Старцу ж Тиресию – в жертву принесть одному лишь, отдельно,Черного сплошь, наиболе прекрасного в стаде барана.Славное племя умерших молитвой почтивши, овцу тыЧерную вместе с бараном над ямою в жертву зарежь им,Поворотив их к Эребу и в сторону сам отвернувшисьПо направленью к теченьям реки Океана. Тотчас жеМножество явится душ мертвецов, распрощавшихся с жизнью.Ты немедля тогда товарищам дай приказанье,Чтобы тот скот, что лежит там, зарезанный гибельной медью,Шкуры содравши, сожгли и молитвы свои вознесли быМощному богу Аиду и Персефонее ужасной.Сам же вытащи меч медноострый и, севши у ямы,Не позволяй ни одной из бессильных теней приближатьсяК крови, покуда ответа не даст на вопросы Тиресий.Явится он пред тобой, повелитель народов, немедля.Все он тебе про дорогу расскажет, и будет ли дологПуть к возвращенью домой по обильному рыбами морю. —Так говорила. Пришла между тем златотронная Эос.Плащ мне Цирцея тогда подала и хитон, чтоб одеться.Нимфа ж сама облеклась в серебристое длинное платье,Тонкое, мягкое, – пояс прекрасный на бедра надела,Весь золотой, на себя покрывало накинула сверху.Встал я, пошел через дом и начал товарищей спящихМягко будить ото сна, становясь возле каждого мужа:– Будет храпеть вам, друзья, сладчайшему сну отдаваясь!В путь нам пора. Мне Цирцея царица дала указанья! —Так им сказал я. И духом отважным они подчинились.Но и оттуда не всех невредимыми вывести смог я.Юноша был на моем корабле, Ельпенор, не чрезмерноХрабрый в бою и умом средь других выдававшийся мало.Сильно подвыпивши, он, удалясь от других, для прохладыСпать улегся на крыше священного дома Цирцеи.Сборы услышав в дорогу, товарищей говор и крики,На ноги он ошалело вскочил, позабывши, что должноБыло назад ему, к спуску на лестницу, шаг свой направить;Он же вперед поспешил, сорвался и, ударясь затылкомОземь, сломал позвонок, и душа отлетела к Аиду.После того как из дома товарищи вышли, сказал я:– Вы полагаете, ехать отсюда домой нам придется,В землю родную? Цирцея другой предназначила путь нам:Едем мы в царство Аида и Персефонеи ужасной.Душу должны вопросить мы Тиресия, фивского старца. —Так я сказал. И разбилось у спутников милое сердце.Сели на землю они, и рыдали, и волосы рвали.Не получили, однако, от слез проливаемых пользы.Тою порою, как шли к кораблю мы и к берегу моряС тяжкой печалью на сердце, роняя обильные слезы,Пред кораблем нашим черным внезапно явилась ЦирцеяИ близ него привязала барана и черную овцу,Мимо легко, незаметно пройдя. Если бог не желает,Кто его может увидеть глазами, куда б ни пошел он?

ПЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ

После того как пришли к кораблю мы и к берегу моря,Прежде всего мы корабль на священное море спустили,Мачту потом с парусами в корабль уложили наш черный,Также овцу погрузили с бараном, поднялись и самиС тяжкой печалью на сердце, роняя обильные слезы.Был вослед кораблю черноносому ветер попутный,Парус вздувающий, добрый товарищ, нам послан ЦирцеейВ косах прекрасных, богиней ужасною с речью людскою.Мачту поставив и снасти наладивши все, в корабле мыСели. Его направлял только ветер попутный да кормчий.Были весь день паруса путеводным дыханием полны.Солнце тем временем село, и тенью покрылись дороги.Мы наконец Океан переплыли глубоко текущий.Там страна и город мужей коммерийских. ВсегдашнийСумрак там и туман. Никогда светоносное солнцеНе освещает лучами людей, населяющих край тот,Землю ль оно покидает, вступая на звездное небо,Или спускается с неба, к земле направляясь обратно.Ночь зловещая племя бессчастных людей окружает.К берегу там мы пристали и, взявши овцу и барана,Двинулись вдоль по теченью реки Океана, покудаК месту тому не пришли, о котором сказала Цирцея.Жертвенный скот я держать Тримеду велел с Еврилохом,Сам же, медный отточенный меч свой извлекши из ножен,Выкопал яму. Была шириной и длиной она в локоть.Всем мертвецам возлиянье свершил я над этою ямой —Раньше медовым напитком, потом – вином медосладкимИ напоследок – водой. И ячной посыпал мукою.Главам бессильных умерших молитву вознес я с обетом,В дом свой вернувшись, корову бесплодную, лучшую в стаде,В жертву принесть им и много в костер драгоценностей бросить,Старцу ж Тиресию – в жертву принесть одному лишь, отдельно,Черного сплошь, наиболе прекрасного в стаде барана.Давши обет и почтивши молитвами племя умерших,Взял я барана с овцой и над самою ямой зарезал.Черная кровь полилась. Покинувши недра Эреба,К яме слетелися души людей, распрощавшихся с жизнью.Женщины, юноши, старцы, немало видавшие горя,Нежные девушки, горе познавшие только впервые,Множество павших в жестоких сраженьях мужей, в нанесенныхОстрыми копьями ранах, в пробитых кровавых доспехах.Все это множество мертвых слетелось на кровь отовсюдуС криком чудовищным. Бледный объял меня ужас. Тотчас жеЯ приказание бывшим со мною товарищам отдал,Что б со скота, что лежал зарезанный гибельной медью,Шкуры содрали, а туши сожгли, и молились бы жаркоМощному богу Аиду и Персефонее ужасной.Сам же я, вытащив меч медноострый и севши у ямы,Не позволял ни одной из бессильных теней приближатьсяК крови, покуда ответа не дал на вопросы Тиресий.Первой душа Ельпенора-товарища к яме явилась.Не был еще похоронен в земле он широкодорожной:Тело оставили мы неоплаканным, непогребеннымТам, у Цирцеи в дому: тогда не до этого было.Жалость мне сердце взяла, и слезы из глаз полилися.Я, обратившись к нему, слова окрыленные молвил:– Как ты успел, Ельпенор, сойти в этот сумрак подземный?Пеший, скорее ты прибыл, чем я в корабле моем черном. —Так я сказал. И прорвавшись рыданьями, он мне ответил:– Богорожденный герой Лаэртид, Одиссей многохитрый!Божеской злою судьбой и чрезмерным вином я погублен.Спавши на крыше Цирцеи, совсем позабыл я, что должноБыло обратно мне, к спуску на лестницу, шаг свой направить.Я же вперед поспешил, сорвался и, ударясь затылкомОземь, сломал позвонок, и душа отлетела к Аиду.Ради тех, кто отсутствует здесь, кто дома остался,Ради отца твоего, что вскормил тебя, ради супруги,Ради сына, который один в твоем доме остался!Знаю ведь я, что отсюда, из дома Аида, уехав,Прочный корабль ты обратно на остров Ээю направишь.Вспомни же там обо мне, умоляю тебя, повелитель!Не оставляй меня там неоплаканным, непогребенным,В путь отправляясь домой, – чтобы божьего гнева не вызвать.Труп мой с доспехами вместе, прошу я, предайте сожженью,Холм надо мною насыпьте могильный близ моря седого,Чтоб говорил он и дальним потомкам о муже бессчастном.Просьбу исполни мою и весло водрузи над могилойТо, которым живой я греб средь товарищей милых. —Так говорил он. И я, ему отвечая, промолвил:– Все, несчастливец, о чем попросил ты, свершу и исполню. —Так, меж собою печальный ведя разговор, мы сидели:Меч протянув обнаженный над ямою, кровь охранял я,Призрак же все продолжал говорить, за ямою стоя.Вдруг ко мне подошла душа Антиклеи умершей,Матери милой моей, Автоликом отважным рожденной.В Трою в поход отправляясь, ее я оставил живою.Жалость мне сердце взяла, и слезы из глаз покатились.Все же, хотя и скорбя, ей первой приблизиться к кровиЯ не позволил, покамест Тиресий не дал мне ответа.В это время душа Тиресия старца явилась,Скипетр держа золотой; узнала меня и сказала:– Богорожденный герой Лаэртид, Одиссей многохитрый!О несчастливец, зачем ты сияние солнца покинул,Чтобы печальную эту страну и умерших увидеть?Но отойди же от ямы, свой меч отложи отточенный,Чтобы мне крови напиться и всю тебе правду поведать. —Так говорил он. И в ножны вложивши свой меч среброгвоздный,В сторону я отошел. Когда безупречный провидецЧерной крови напился, такие слова мне сказал он:– О возвращении сладком домой, Одиссей, ты мечтаешь.Трудным тебе его сделает бог. Забыть он не может,Что причинил ты ему, и гневом пылает жестоким,Злобясь, что милого сына его ослепил ты. ОднакоДаже при этом, хоть много страдавши, домой вы вернетесь,Если себя и товарищей ты обуздаешь в то время,Как, переплыв на своем корабле винно-чермное море,К острову ты Тринакрии пристанешь и, выйдя на сушу,На поле жирных увидишь овец и коров Гелиоса,Светлого бога, который все видит на свете, все слышит.Если, о родине помня, ты рук на стада не наложишь,Все вы в Итаку вернетесь, хоть бедствий претерпите много.Если же тронешь стада – и тебе предвещаю я гибель,И кораблю, и товарищам всем. Ты смерти избегнешь,Но после многих лишь бед, потерявши товарищей, в дом свойПоздно в чужом корабле вернешься и встретишь там горе:Буйных мужей, добро у тебя расточающих нагло;Сватают в жены они Пенелопу, сулят ей подарки.Ты, воротившись домой, за насилия их отомстишь им.После того как в дому у себя женихов перебьешь тыГибельной медью, – открыто иль хитростью, – снова отправьсяСтранствовать, выбрав весло по руке, и странствуй, доколеВ край не прибудешь к мужам, которые моря не знают,Пищи своей никогда не солят, никогда не видалиПурпурнощеких судов, не видали и сделанных прочноВесел, которые в море судам нашим крыльями служат.Признак тебе сообщу я надежнейший, он не обманет:Если путник другой, с тобой повстречавшийся, скажет,Что на блестящем плече ты лопату для веянья держишь, —Тут же в землю воткни весло свое прочной работы,И кабана, что свиней покрывает, быка и баранаЖертвой прекрасной зарежь колебателю недр Посейдону, —И возвращайся домой, и святые сверши гекатомбыВечно живущим богам, владеющим небом широким,Всем по порядку. Тогда не средь волн разъяренного моряТихо смерть на тебя низойдет. И, настигнутый ею,В старости светлой спокойно умрешь, окруженный всеобщимСчастьем народов твоих. Все сбудется так, как сказал я. —Так говорил он. И я, ему отвечая, промолвил:– Жребий этот, Тиресий, мне сами назначили боги.Ты же теперь мне скажи, ничего от меня не скрывая:Вижу я тут пред собою скончавшейся матери душу.Молча она возле крови сидит и как будто не смеетСыну в лицо посмотреть и завесть разговор с ним. Скажи же,Как это сделать, владыка, чтоб мать моя сына узнала? —Так говорил я. И, мне отвечая, тотчас же сказал он:– Легкое слово тебе я скажу, и его ты запомни.Тот из простившихся с жизнью умерших, кому ты позволишьК крови приблизиться, станет рассказывать все, что ни спросишь.Тот же, кому подойти запретишь, удалится обратно. —Так мне сказала душа владыки Тиресия старцаИ, прорицание дав, удалилась в обитель Аида.Я же на месте остался у ямы и ждал, чтобы к чернойКрови приблизилась мать и испила ее. НапиласяКрови она и печально ко мне обратилася с речью:– Сын мой, как ты добрался сюда, в этот сумрак подземный,Будучи жив? Нелегко живому все это увидеть.Реки меж вами и нами велики, теченья ужасны,Прежде всего – Океан; чрез него перебраться не можетПеший никак, если прочного он корабля не имеет.Или из Трои теперь лишь, так долго в морях проскитавшись,Прибыл сюда ты с своими людьми и судном? НеужелиТы еще не был в Итаке, жены своей, дома не видел? —Так говорила она. И, ей отвечая, сказал я:– Милая мать, приведен я в обитель Аида нуждою.Мне вопросить надо было Тиресия Фивского душу.Не приближался еще я к ахейской стране, на роднуюЗемлю свою не ступал. Все время в страданьях скитаюсьС самой поры, как повел Агамемнон божественный всех насВ конебогатую Трою сражаться с сынами троянцев.Вот что, однако, скажи, и скажи совершенно правдиво:Что за Кера тебя всех печалящей смерти смирила?Долгой болезнью ль была ты настигнута, иль АртемидаНежной стрелою своею, приблизясь, тебя умертвила?Также скажи об отце и о сыне, покинутых мною,Вся ли в руках их находится власть иль теперь обладаетЕю другой уж, и думают все, что домой не вернусь я?О настроеньях и мыслях законной жены расскажи мне:Дома ль она остается близ сына и все охраняетИли на ней уж ахеец какой-нибудь знатный женился? —Так я сказал. И почтенная мать мне ответила тотчас:– Держится стойко и твердо супруга твоя ПенелопаВ доме твоем. В бесконечной печали, в слезах непрерывныхДолгие дни она там и бессонные ночи проводит.Не перешел ни к кому еще сан твой прекрасный. СпокойноСын твой владеет уделом своим, принимает участьеВ пиршествах общих, как мужу, творящему суд, подобает.Все приглашают его. Отец же твой больше не ходитВ город, в деревне живет у себя. Ни хорошей кровати,Ни одеяла старик не имеет, ни мягких подушек.В зимнюю пору он в доме ночует с рабами своимиВ пепле, вблизи очага, покрывшись убогой одеждой.В теплую ж пору, как лето придет иль цветущая осень,Он в виноградном саду, где попало, на склоне отлогомКучу листьев опавших себе нагребет для постели, —Там и лежит. И вздыхает, печали своей отдаваясь,Все ожидая тебя. Безотрадно он старость проводит.Так же и я вот погибла, и час поразил меня смертный.Но не в доме моем Артемида, стрелок дальнозоркий,Нежной стрелою своей, подошедши, меня умертвила.Не от болезни я также погибла, которая часто,Силы людей истощая, из членов их дух изгоняет.Нет, тоска по тебе, твой разум и мягкая кротостьОтняли сладостный дух у меня, Одиссей благородный! —Так говорила. Раздумался я, и пришло мне желаньеДушу руками обнять скончавшейся матери милой.Трижды бросался я к ней, обнять порываясь руками.Трижды она от меня ускользала, подобная тениИль сновиденью. И все становилось острей мое горе.Громко позвал я ее и слова окрыленные молвил:– Мать, что бежишь ты, как только тебя я схватить собираюсь,Чтоб и в жилище Аида, обнявши друг друга руками,Оба с тобою могли насладиться мы горестным плачем?Иль это призрак послала преславная ПерсефонеяЛишь для того, чтоб мое усугубить великое горе? —Так я сказал. И почтенная мать мне ответила тотчас:– Сын дорогой мой, меж всеми людьми наиболе несчастный.Зевсова дочь Персефона тебя обмануть не желает.Но такова уж судьба всех смертных, какой бы ни умер:В нем сухожильями больше не связано мясо с костями;Все пожирает горящего пламени мощная сила,Только лишь белые кости покинутся духом; душа же,Вылетев, как сновиденье, туда и сюда запорхает.Но постарайся вернуться на свет поскорее и помни,Что я сказала, чтоб все рассказать при свиданьи супруге. —Так мы беседу вели. Предо мною явились внезапноЖенщины. Выслала их Персефона преславная. БылиЖены и дочери это давно уж умерших героев.К яме они подбежали и черную кровь обступили.Я же раздумывал, как бы мне всех расспросить их отдельно.Вот наилучшим какое решение мне показалось:Вынув из ножен с бедра мускулистого меч медноострый,Я не позволил им к крови приблизиться всею толпою,Поочередно они подходили и все о потомствеМне сообщали своем. Я расспрашивал их по порядку.Прежде других подошла благороднорожденная ТироИ про себя рассказала, что на свет она родиласяОт Салмонея, сама же – жена Эолида Крефея.Страсть зародил Енипей в ней божественный, самый прекрасныйМежду потоков других, по земле свои воды струящих.Часто она приходила к прекрасным струям Енипея.Образ принявши его, Земледержец, Земли Колебатель,В устьи потока того, водовертью богатого, лег с ней.Воды пурпурные их обступили горой и, нависшиСводом над ними, и бога и смертную женщину скрыли.Девушку в сон погрузив, развязал он ей девственный пояс.После того как свое вожделенье на ней утолил он,Бог ее за руку взял, и по имени назвал, и молвил:– Радуйся, женщина, нашей любви! По прошествии годаСлавных родишь ты детей, ибо ложе бессмертного богаБыть не может бесплодным. А ты воспитай и вскорми их.В дом свой теперь воротись, но смотри, называть опасайсяИмя мое! Пред тобой Посейдон, сотрясающий землю. —Так сказав, погрузился в волнами кипевшее море,Пелия Тиро, зачавши, на свет родила и Нелея.Сделались оба они слугами могучими Зевса.Пилос песчаный достался Нелею. Богатый стадамиПелий Иолком владел, хоровыми площадками славным.Кроме того, родила царица средь жен и Крефею,Амифаона, бойца с колесницы, Эсона, Ферета.После нее Антиопу увидел я, дочерь Асопа.Мне хвалилась она, что объятия Зевса позналаИ родила ему двух сыновей, Амфиона и Зефа.Первые были они основатели Фив семивратныхИ обнесли их стеной: хоть, могучие, жить без прикрытьяВ Фивах они не могли, хоровыми площадками славных.Амфитрионову после жену я увидел Алкмену.Ею Геракл был рожден дерзновеннейший, львиное сердце,После того как с Зевесом она сочеталась в объятьях.Дочь Креонта бесстрашного с ней я увидел, Мегару.Мужем был ей Геракл, могучестью всех превзошедший.После того Епикасту, прекрасную матерь Эдипа,Видел я. Страшное дело она по незнанью свершила:Вышла замуж за сына. Отца умертвил он и в женыМать свою взял. Но тотчас же об этом людей повестилиБоги. Но все же, страданья терпя, в возлюбленных ФивахЦарствовать он продолжал губительным божьим решеньем.Мать же в обитель Аида-привратника, мощного бога,Собственной волей сошла, на балке повесившись в петле,Взятая горем. Ему же оставила беды, какиеОт материнских эринний в обильи людей постигают.Также Хлориду прекрасную там я увидел. Когда-тоЗа красоту ее взял себе в жены Нелей, заплатившиВыкуп несчетный. Была она младшая дочь Амфиона,Сына Иасия; царствовал он в Орхомене минийском.В Пилосе ставши царицей, детей родила она славныхНестора, Хромия, Периклимена, бесстрашного в битвах.Мощную также Перо родила она, диво меж смертных.Сватались к ней все соседи. Однако Нелей соглашалсяТолько тому ее дать, кто сумеет угнать из ФилакиСтадо коров круторогих Ификла, славного силой.Трудно их было угнать. Лишь один безупречный гадательИх обещался добыть. Но настигла его при попыткеЗлая судьба божества – пастухи и тяжелые узы.Месяц один за другим протекал, и дни убегали,Год свой круг совершил, и снова весна воротилась.Тут на свободу его отпустила Ификлова сила:Все он ему предсказал, и решение Зевса свершилось.После того я и Леду увидел, жену Тиндарея.От Тиндарея у ней родилися два сына могучих —Кастор, коней укротитель, с кулачным бойцом Полидевком.Оба землею они жизнедарною взяты живымиИ под землею от Зевса великого почесть имеют:День они оба живут и на день потом умирают.Честь наравне им с богами обоим досталась на долю.Ифимедею, жену Алоея, потом я увидел.Мне рассказала она, что сошлась с Посейдоном-владыкой.Два у ней сына на свет родились – кратковечные оба, —Славный везде Эфиальт и От, на бессмертных похожий.Щедрая почва обоих вскормила высокими ростом.Славному лишь Ориону они в красоте уступали.Только девять им минуло лет – шириной они былиВ девять локтей, в вышину ж девяти саженей достигали.Даже бессмертным богам грозили они дерзновенноВесь заполнить Олимп суматохой войны многобурной.Оссу они на Олимп взгромоздить собирались, шумящийЛесом густым Пелион – на Оссу, чтоб неба достигнуть.Если б успели они возмужать, то и сделали б это.Но умертвил их обоих рожденный Лето пышнокудройЗевсов сын до того, как зацвел под висками у братьевЛегкий пушок, подбородки же их волосами покрылись.Федру, Прокриду прекрасную я увидал, Ариадну,Дочь кознодея Миноса, которую с Крита когда-тоВез с собою Тезей на священный акрополь афинский,Но не успел насладиться – убила ее АртемидаПо обвиненью ее Дионисом на острове Дие.Мэру я видел, Климену с ужасной для всех Эрифилой,Ценное золото в дар принявшей за гибель супруга.Всех же не смог бы решительно я ни назвать, ни исчислить,Сколько там дочерей и супруг я увидел героев, —Прежде бессмертная б кончилась ночь. И давно уж пора мнеСпать, – на корабль ли пошедши к товарищам, здесь ли оставшись.Мой же отъезд пусть будет заботою божьей и вашей".Так он закончил. В глубоком молчании гости сидели.Все в тенистом чертоге охвачены были восторгом.Тут белорукая так начала говорить им Арета:"Как вам, скажите, феаки, понравился этот пришелецВидом и ростом высоким, внутри же – умом благородным?Гость хотя он и мой, но все вы к той чести причастны.Вот почему не спешите его отправлять и не будьтеСкупы в подарках. Ведь в них он нуждается очень. У вас жеМного накоплено дома богатств изволеньем бессмертных".К ним обратился потом и старик Ехепей благородный,Всех остальных феакийских мужей превышавший годами."Нет ничего, что бы шло против помыслов наших и целей,В том, что сказала царица. Друзья, согласимся же с нею.А порешить все и сделать – на то Алкиноева воля".Вот что тогда Алкиной, ему отвечая, промолвил:"Все, что сказано, будет на деле исполнено так жеВерно, как то, что я жив и что я феакийцами правлю.Гость же пускай наш потерпит. Хоть очень в отчизну он рвется,Все же до завтра придется ему подождать, чтоб успел яВсе приношенья собрать. Об его ж возвращеньи подумать —Дело мужей, всех прежде – мое, ибо я здесь властитель".И отвечал Алкиною царю Одиссей многоумный:"Царь Алкиной, между всех феакийских мужей наилучший!Если б еще мне и на год вы тут приказали остаться,Чтобы поездку устроить и славных набрать мне подарков,Я б согласился охотно: намного мне выгодней было бС более полными в землю отцов возвратиться руками.Был бы я боле тогда уважаем и был бы милееВсем, кто увидит меня, когда я в Итаку вернуся".Тотчас царь Алкиной, ему отвечая, промолвил:"Смотрим мы на тебя, Одиссей, – и никак не возможноДумать, что лжец, проходимец пред нами, каких в изобильиЧерная кормит земля средь густо посеянных смертных,Нагло сплетающих ложь, какой никому не распутать.Прелесть в словах твоих есть, и мысли твои благородны.Что ж до рассказа о бедах твоих и о бедах ахейцев, —Словно певец настоящий, искусный рассказ свой ведешь ты!Вот что, однако, скажи, и скажи совершенно правдиво:Видел кого-либо ты из товарищей там богоравных,Бившихся также под Троей и участь свою там принявших?Ночь эта очень длинна, без конца. И еще нам не времяСпать. Продолжай же рассказ о чудесных твоих приключеньях,Я до зари здесь божественной рад оставаться все время,Если про беды свои мне рассказывать ты пожелаешь".И отвечал Алкиною царю Одиссей многоумный:"Царь Алкиной, между всех феакийских мужей наилучший!Время для длинных рассказов одно, для сна же – другое.Если, однако, еще ты послушать желаешь, охотноИ про другое тебе расскажу, что гораздо плачевней, —Про злоключенья товарищей тех, что позднее погибли:Из многостонных боев с троянцами целыми вышли,При возвращеньи ж погибли стараньями женщины гнусной.После того как рассеяла души всех жен слабосильныхЧистая Персефонея туда и сюда, появиласьПередо мною душа Агамемнона, сына Атрея,Глядя печально. Вокруг собралися товарищей души —Всех, кто смертную участь с ним принял в Эгистовом доме.Тотчас меня он узнал, как только увидел глазами.Громко заплакал Атрид, проливая обильные слезы,Руки простер он, меня заключить порываясь в объятья.Больше, однакоже, не было в нем уж могучей и крепкойСилы, какою когда-то полны были гибкие члены.Жалость мне сердце взяла, и слезы из глаз полилися.Громко к нему со словами крылатыми я обратился:– Славный герой Атреид, владыка мужей Агамемнон!Что за Кера тебя всех печалящей смерти смирила?Или тебя Посейдон погубил в кораблях твоих быстрых,Грозную силу воздвигнув свирепо бушующих ветров?Или на суше тебя враги погубили в то время,Как ты отрезать старался коровьи стада и овечьиИли как женщин и город какой захватить домогался? —Так говорил я. Тотчас же он, мне отвечая, промолвил:– Богорожденный герой Лаэртид, Одиссей многохитрый!Не Посейдон мне погибель послал в кораблях моих быстрых,Грозную силу воздвигнув свирепо бушующих ветров,И не враждебные люди меня погубили на суше.Смерть и несчастье готовя, Эгист пригласил меня в дом свойИ умертвил при пособьи супруги моей окаянной:Стал угощать – и зарезал, как режут быка возле яслей.Так печальнейшей смертью я умер. Зарезаны былиТут же вокруг и товарищи все, как свиньи, которыхМного могущий себе разрешить, богатейший хозяинК свадьбе, к пирушке обычной иль к пиру роскошному режет.Видеть, конечно, немало убийств уж тебе приходилось —И в одиночку погибших и в общей сумятице боя.Но несказанной печалью ты был бы охвачен, увидев,Как меж кратеров с вином и столов, переполненных пищей,Все на полу мы валялись, дымившемся нашею кровью.Самым же страшным, что слышать пришлось мне, был голос Кассандры,Дочери славной Приама. На мне Клитемнестра-злодейкаДеву убила. Напрасно слабевшей рукою пыталсяМеч я схватить, умирая, – рука моя наземь упала.Та же, бесстыжая, прочь отошла, не осмелившись дажеГлаз и рта мне закрыть, уходившему в царство Аида.Нет ничего на земле ужаснее, нет и бесстыднейЖенщины, в сердце своем на такое решившейся дело!Что за дело она неподобное сделать решилась,Мужу законному смерть приготовив коварно! А я-тоДумал, что в дом я к себе ворочуся на радость и детямИ домочадцам! Такое позорное дело свершивши,И на себя она стыд навлекла и навек осрамилаПлемя и будущих жен слабосильных, пускай и невинных. —Так говорил он. И я, ему отвечая, промолвил:– Горе! Поистине, Зевс протяженно гремящий издавнаВозненавидел потомков Атрея, которым погибельШлет через женщин. Убито нас много мужей за Елену,Ныне ж тебе издалека устроила смерть Клитемнестра. —Так я сказал. И тотчас же он, мне отвечая, промолвил:– Вот почему на жену полагаться и ты опасайся.Не раскрывай перед нею всего, что в мыслях имеешь.Вверь ей одно, про себя сохрани осторожно другое.Но для тебя, Одиссей, чрез жену не опасна погибель:Слишком разумна она и хорошие мысли имеет,Старца Икария дочь, благонравная Пенелопея.Мы, на войну отправляясь, ее молодою женоюДома оставили, был у груди ее малым младенцемМальчик, который теперь меж мужей заседает в собраньи.Счастлив твой сын! Воротившись, отец его дома увидит,Так же и сам он прижмется к отцу, как обычно бывает.Мне же супруга моя не позволила даже на сынаВсласть наглядеться. Я был во мгновение ею зарезан.Слово другое скажу, и обдумай его хорошенько.Скрой возвращенье свое и пристань кораблем незаметноК родине милой твоей. Ибо женщинам верить опасно.Вот что, однако, скажи, и скажи совершенно правдиво:Слышать вам не пришлось ли о сыне моем, не живет лиОн где-нибудь в Орхомене, иль в Пилосе, крае песчаном,Или же в Спарте пространной у дяди его Менелая.Ибо не умер еще Орест божественный – жив он! —Так говорил он. И я, ему отвечая, промолвил:– Что ты об этом, Атрид, выспрашивать вздумал? Не знаю,Жив ли еще он иль умер. На ветер болтать не годится. —Так, меж собою печальный ведя разговор, мы стояли,Горем объятые тяжким, обильные слезы роняя.Тут ко мне подошла душа Ахиллеса Пелида,Следом – Патрокла душа, Антилоха, отважного духом,Также Аякса, который всех лучше и видом и ростомПосле Пелида бесстрашного был среди прочих данайцев.Сразу узнала меня душа Эакида героя.Скорбно со словом она окрыленным ко мне обратилась:– Богорожденный герой Лаэртид, Одиссей многохитрый!Дерзостный, что еще больше, чем это, придумать ты мог бы?Как ты решился спуститься в обитель Аида, где толькоТени умерших людей, сознанья лишенные, реют? —Так говорил он. И я, отвечая Пелиду, промолвил:– Сын благородный Пелея, храбрейший меж всеми ахеец!За прорицаньем пришел я к Тиресию, чтобы совет мнеПодал он, как в каменистую мне воротиться Итаку.Не приближался еще я к ахейской стране, на роднуюЗемлю свою не ступал. Беда за бедою приходит.Ты же – не было мужа счастливей тебя и не будет!Прежде тебя наравне почитали с богами живогоВсе мы, ахейцы, теперь же и здесь, меж умерших, царишь ты.Так не скорби же о том, что ты умер, Пелид благородный! —Так я сказал. И тотчас же он, мне отвечая, промолвил:– Не утешай меня в том, что я мертв, Одиссей благородный!Я б на земле предпочел батраком за ничтожную платуУ бедняка, мужика безнадельного, вечно работать,Нежели быть здесь царем мертвецов, простившихся с жизнью.Ну, а теперь расскажи мне о сыне моем достославном,К Трое отправился ль он или нет, чтоб сражаться меж первых?О безупречном Пелее что слышать тебе довелося?Все ль еще в прежней чести он у нас в городах мирмидонскихИли же в пренебреженьи живет на Элладе и Фтии,Так как руками его и ногами уж старость владеет?Если б на помощь ему под сияние яркое солнцаМог я явиться таким, каким на равнине троянскойЯ избивал наилучших бойцов, аргивян защищая, —Если б таким я в отчизну явился хотя б не надолго,Страшными б сделал я силу мою и могучие рукиВсем, кто теснит старика и почести должной лишает.Так говорил Ахиллес. И, ему отвечая, сказал я:– О безупречном Пелее, по правде сказать, ничего мнеСлышать нигде не пришлось. О твоем же возлюбленном сынеНеоптолеме всю правду тебе, как ты просишь, скажу я.В стан корабельный его к ахейцам красивопоножнымС острова Скироса сам я привез в корабле равнобоком.Если вокруг Илиона, бывало, совет мы держали,Первым всегда выступал он со словом полезным и дельным.Нестор, подобный богам, и я лишь его побеждали.Но на равнине троянской, когда мы сражалися медью,Он никогда не хотел в толпе средь других оставаться.Рвался далеко вперед, с любым состязаясь в отваге.Много мужей умертвил он в ужаснейших сечах кровавых.Всех я, однако, тебе не смогу ни назвать, ни исчислить,Столько избил он мужей, выступая в защиту ахейцев.Так Еврипила героя, Телефова сына, убил онОстрою медью, и много кетейцев-товарищей палоВозле него из-за принятых женщиной ценных подарков.Только Мемнон богоравный его превышал красотою.Ну, а когда мы входили в коня работы Епея, —Мы, вожди аргивян, – и было поручено двериМне отмыкать и смыкать в запиравшейся крепко засаде,Все остальные вожди и советчики войска ахейцевСлезы стирали со щек, и у каждого члены тряслися.Что ж до него, то все время ни разу увидеть не мог я,Чтобы прекрасная кожа его побледнела иль слезыОн утирал бы с лица. Напротив, меня умолял он,Чтоб его выпустил я из коня, и хватался за пику,За рукоятку меча, погибель врагам замышляя.После того же как взяли мы город высокий Приама,С долей своей и с богатой наградой поплыл он оттудаНа корабле – невредимый, не раненный острою медьюНи в рукопашную, ни издалека, как это обычноВ битвах бывает: Арес ведь свирепствует в них без разбора. —Так я сказал. И душа быстроногого сына ЭакаЛугом пошла от меня асфодельным, широко шагая,Радуясь вести, что славою сын его милый покрылся.Горестно души других мертвецов опочивших стояли.Все домогались услышать о том, что у каждой лежалоНа сердце. Только душа Теламонова сына АяксаМолча стояла вдали, одинокая, все на победуЗлобясь мою, даровавшую мне пред судами доспехиСына Пелеева. Мать состязанье сама учредила.Суд же тот дети троян решили с Палладой Афиной.О, для чего в состязаньи таком одержал я победу!Что за муж из-за этих доспехов погиб несравненный,Сын Теламонов Аякс, – и своими делами и видомПосле Пелида бесстрашного всех превышавший данайцев!С мягкой и ласковой речью к душе его я обратился:– Сын Теламонов, бесстрашный Аякс! Неужели и мертвыйГневаться ты на меня никогда перестать не желаешьИз-за проклятых доспехов, так много нам бед причинивших!Ты, оплот наш всегдашний, погиб. О тебе непрестанноВсе мы, ахейцы, скорбим, как о равном богам Ахиллесе,Раннюю смерть поминая твою. В ней никто не виновен,Кроме Зевеса, который к войскам копьеборных данайцевЗлую вражду проявил и час ниспослал тебе смерти.Ну же, владыка, приблизься, чтоб речь нашу мог ты и словоСлышать. Гнев непреклонный и дух обуздай свой упорный! —Так я сказал. Ничего мне Аякс не ответил и молчаДвинулся вслед за другими тенями умерших к Эребу.Все же и гневный он стал бы со мной говорить или я с ним,Если б в груди у меня не исполнился дух мой желаньемДуши также других скончавшихся мертвых увидеть.Я там увидел Миноса, блестящего Зевсова сына.Скипетр держа золотой, над мертвыми суд отправлял он, —Сидя. Они же, его окруживши, – кто сидя, кто стоя,Ждали суда пред широковоротным жилищем Аида.После того увидал я гигантскую тень Ориона.По асфодельному лугу преследовал диких зверей он, —Тех же, которых в горах он пустынных когда-то при жизниПалицей медной своею избил, никогда не крушимой.Тития также я видел, рожденного славною Геей.Девять пелетров заняв, лежал на земле он. СиделоС каждого бока его по коршуну; печень терзая,В сальник въедались ему. И не мог он отбиться руками.Зевсову он обесчестил супругу Лето, как к ПифонуЧрез Панопей она шла, хоровыми площадками славный.Я и Тантала увидел, терпящего тяжкие муки.В озере там он стоял. Достигала вода подбородка.Жаждой томимый, напрасно воды захлебнуть он старался.Всякий раз, как старик наклонялся, желая напиться,Тотчас вода исчезала, отхлынув назад; под ногамиЧерную землю он видел, – ее божество осушало.Много высоких деревьев плоды наклоняло к Танталу —Сочные груши, плоды блестящие яблонь, гранаты,Сладкие фиги смоковниц и ягоды маслин роскошных.Только, однако, плоды рукою схватить он пытался,Все их ветер мгновенно подбрасывал к тучам тенистым.Я и Сизифа увидел, терпящего тяжкие муки.Камень огромный руками обеими кверху катил он.С страшным усильем, руками, ногами в него упираясь,В гору он камень толкал. Но когда уж готов был тот каменьПеревалиться чрез гребень, назад обращалася тяжесть.Под гору камень бесстыдный назад устремлялся, в долину.Снова, напрягшись, его начинал он катить, и струилсяПот с его членов, и тучею пыль с головы поднималась,После того я увидел священную силу Геракла, —Тень лишь. А сам он с богами бессмертными вместеВ счастьи живет и имеет прекраснолодыжную Гебу,Златообутою Герой рожденную дочь Громовержца.Мертвые шумно метались над ним, как мечутся в страхеПтицы по воздуху. Темной подобяся ночи, держал онВыгнутый лук, со стрелой на тугой тетиве, и ужасноВкруг озирался, как будто готовый спустить ее тотчас.Страшная перевязь блеск издавала, ему пересекшиГрудь златолитным ремнем, на котором с чудесным искусствомОгненноокие львы, медведи и дикие свиньи,Схватки жестокие, битвы, убийства изваяны были.Сделавший это пускай ничего не работает больше, —Тот, кто подобный ремень с таким изукрасил искусством!Тотчас узнавши меня, лишь только увидел глазами,Скорбно ко мне со словами крылатыми он обратился:– Богорожденный герой Лаэртид, Одиссей многохитрый!Что, злополучный, и ты, как я вижу, печальную участьТерпишь, – подобную той, какую под солнцем терпел я?Был я сыном Зевеса Кронида. Страданий, однако,Я испытал без конца. Недостойнейший муж надо мноюВластвовал, много трудов на меня возложил тяжелейших.Был я им послан сюда, чтобы пса привести. Полагал он,Неисполнимее подвига быть уж не может другого.Подвиг свершил я и пса из жилища Аидова вывел.Помощь мне оказали Гермес с совоокой Афиной. —Так сказавши, обратно в обитель Аида пошел он.Я же на месте остался и ждал, не придет ли, быть может,Кто еще из героев, погибших в минувшее время.Я б и увидел мужей стародавних, каких мне хотелось, —Славных потомков богов, Пирифоя, владыку Тезея.Раньше, однако, слетелись бессчетные рои умершихС криком чудовищным. Бледный объял меня ужас, что вышлетГолову вдруг на меня чудовища, страшной Горгоны,Славная Персефонея богиня из недр преисподней.Быстро взойдя на корабль, товарищам всем приказал я,Следом взошедши за мной, развязать судовые причалы.Тотчас они на корабль поднялись и к уключинам сели.Вниз по высоким волнам Океана-реки понеслись мы, —Первое время на веслах, потом – под ветром попутным".

ПЕСНЬ ДВЕНАДЦАТАЯ

"Вскоре покинул корабль наш теченье реки ОкеанаИ по шумящим волнам широкодорожного моряПрибыл на остров Ээю, где рано родившейся ЭосДом, и площадки для танцев, и место, где солнце восходит.Там быстроходный корабль на прибрежный песок мы втащили,Вышли и сами на берег немолчно шумящего моряИ, в ожидании Эос божественной, спать улеглися.Рано рожденная встала из тьмы розоперстая Эос.Мы поднялися. Послал я товарищей к дому ЦирцеиТруп принести Ельпенора умершего к берегу моря.Дров нарубивши в лесу на самом высоком из мысов,Похоронили товарища мы с сокрушеньем и плачем.После того же как труп и оружие вместе сожгли мы,Холм насыпали мы и камень могильный воздвигли.Сверху же в холм тот могильный весло его прочное вбили.Так по порядку свершили мы все. От Цирцеи не скрылосьНаше прибытье из царства Аида. Она, нарядившись,Быстро пришла к нам. За нею служанки несли в изобильиХлеба и мяса, сосуды с пурпурным вином искрометным.Ставши меж нас в середине, богиня богинь нам сказала:– Дерзкие! В дом низошли вы Аида живыми! Два разаВам умереть! Остальные же все умирают однажды.Сядьте ж теперь за еду и вино распивайте, покудаДлится сегодняшний день. А завтра, лишь утро забрезжит,В путь отправляйтесь. Дорогу я вам покажу и подробноВсе объясню, чтоб коварство чье-либо, несущее беды,Не причинило беды вам какой на земле иль на море. —Так сказала. Ее мы послушались сердцем отважным.Целый день напролет до захода мы солнца сидели,Ели обильно мы мясо и сладким вином утешались.Солнце меж тем закатилось, и сумрак спустился на землю,Спутники спать улеглись вблизи корабельных причалов.За руку взявши, Цирцея меня на песок усадилаОт остальных вдалеке, легла и расспрашивать стала.Все подробно я стал ей рассказывать, как что случилось.После того мне словами сказала Цирцея царица:– Все это сделано так, как и нужно. Теперь же послушай,Что тебе я скажу и что тебе бог сам напомнит.Прежде всего ты сирен повстречаешь, которые пеньемВсех обольщают людей, какой бы ни встретился с ними.Кто, по незнанью приблизившись к ним, их голос услышит,Тот не вернется домой никогда. Ни супруга, ни детиНе побегут никогда ему с радостным криком навстречу.Звонкою песнью своею его очаруют сирены,Сидя на мягком лугу. Вокруг же огромные тлеютГруды костей человечьих, обтянутых сморщенной кожей.Мимо корабль твой гони. Залепи товарищам уши,Воск размягчив медосладкий, чтоб их ни один не услышалСпутник. А если ты сам пожелаешь, то можешь послушать.Пусть лишь товарищи, руки и ноги связав тебе крепко,Стоя привяжут концами тебя к основанию мачты,Чтоб наслаждаться ты мог, обеим внимая сиренам.Если ж ты станешь просить и себя развязать им прикажешь,Пусть они еще больше ремней на тебя намотают.После того как сирен товарищи сзади оставят,Дальше тебе ни за что говорить я не стану, какуюВыбрать дорогу тебе. Умом своим собственным долженЭто решить ты. А я расскажу об обеих дорогах.Встретишь на первой утесы высокие. Яро пред нимиВолны кипят синеглазой богини морской Амфитриты.Планктами эти утесы зовут всеблаженные боги.Мимо тех скал пролететь ни птицы не могут, ни такжеРобкие голуби – те, что амвросию Зевсу приносят.Гладкий утес одного между них каждый раз убивает.Тотчас, однако, отец заменяет убитого новым.Все корабли, к тем скалам подходившие, гибли с пловцами;Доски одни оставались от них и бездушные трупы,Гибельным вихрем огня и волною носимые в море.Скалы те миновал один лишь корабль мореходный,Славный повсюду Арго, от царя возвращаясь Эета.Так же б разбился мгновенно и он о высокие скалы,Не проведи его Гера, любившая сильно Язона.Два на дороге второй есть утеса. Один достигаетОстрой вершиною неба, вокруг нее тучи теснятсяЧерные. Прочь никогда не уходят они, у вершиныВоздух ни летом, ни осенью там не бывает прозрачным.Смертный не мог бы взойти на утес иль спуститься обратно.Даже когда двадцатью бы руками владел и ногами, —Так этот гладок утес, как будто отесанный кем-то.Мрачная есть в середине утеса большая пещера.Обращена она входом на мрак, на запад, к Эребу.Мимо нее ты направь свой корабль, Одиссей благородный.Даже сильнейший стрелок, с корабля нацелясь из лука,Полой пещеры не смог бы достигнуть своею стрелою.Страшно рычащая Сцилла в пещере скалы обитает.Как у щенка молодого, звучит ее голос. Сама же —Злобное чудище. Нет никого, кто б, ее увидавши,Радость почувствовал в сердце, – хоть если бы бог с ней столкнулсяНог двенадцать у Сциллы, и все они тонки и жидки.Длинных шесть извивается шей на плечах, а на шеяхПо голове ужасающей, в пасти у каждой в три рядаПолные черною смертью обильные, частые зубы.В логове полом она сидит половиною тела,Шесть же голов выдаются наружу над страшною бездной,Шарят по гладкой скале и рыбу под нею хватают.Тут – дельфины, морские собаки; хватают и большихЧудищ, каких в изобильи пасет у себя Амфитрита.Из мореходцев никто похвалиться не мог бы, что мимоОн с кораблем невредимо проехал: хватает по мужуКаждой она головой и в пещеру к себе увлекает.Там и другую скалу, Одиссей, ты увидишь, пониже,Близко от той. Отстоит от нее лишь на выстрел из лука.Дико растет на скале той смоковница с пышной листвою.Прямо под ней от Харибды божественной черные водыСтрашно бушуют. Три раза она их на дню поглощаетИ извергает три раза. Смотри же: когда поглощает —Не приближайся! Тебя тут не спас бы и сам Земледержец!К Сциллиной ближе держися скале и как можно скорееМимо корабль быстроходный гони. Несравненно ведь лучшеШесть людей с корабля потерять, чем всех их лишиться. —Так говорила. И я, отвечая Цирцее, промолвил:– Очень тебя я прошу, богиня, скажи мне всю правду:Если погибельной я избегну Харибды, могу лиСциллу я отразить, как хватать она спутников станет? —Так я сказал. И богиня богинь мне ответила тотчас:– О необузданный! Снова труды боевые и битвыВ мыслях твоих! Уступить и самим ты бессмертным не хочешь!Знай же: не смертное зло, а бессмертное Сцилла. Свирепа,Страшно сильна и дика. Сражение с ней невозможно.Силою тут не возьмешь. Одно лишь спасение в бегстве.Если там промедлишь, на бой снаряжаясь со Сциллой,Я боюсь, что снова она, на корабль ваш напавши,Выхватит каждой своей головою по новому мужу.Сколько есть силы гони, и притом воззови к Кратеиде,Матери Сциллы, ее породившей на пагубу смертным:Сциллу удержит она, чтоб вторично на вас не напала.После увидишь ты остров Тринакрию. Много пасетсяТам Гелиосовых жирных овец и коров тихоходных, —Семь овечьих прекраснейших стад и столько ж коровьих.По пятьдесят в каждом стаде голов. Они не плодятся,Не вымирают. Пасут их прекрасноволосые нимфы.Имя одной Фаэтуса, другой же Лампетия имя.Их Гелиос Гиперион с божественной прижил Неэрой.Выкормив их и родивши, почтенная мать их послалаЖить на Тринакрию остров, в большом от нее отдаленьи,Чтоб стерегли там отцовских овец и коров тихоходных.Если, о родине помня, ты рук на стада не наложишь,Все вы в Итаку вернетесь, хоть бедствий претерпите много.Если же тронешь стада, – и тебе предвещаю я гибельИ кораблям и товарищам всем. Ты хоть смерти избегнешь,Поздно вернешься домой, товарищей всех потерявши. —Так говорила. Пришла между тем златотронная Эос.Встала богиня богинь и в жилище свое удалилась.Быстро взойдя на корабль, товарищам всем приказал я,Следом взошедши за мной, развязать судовые причалы.Тотчас они на корабль поднялись, и к уключинам селиСледом один за другим, и ударили веслами море.Был вослед кораблю черноносому ветер попутный,Парус вздувающий, добрый товарищ, нам послан ЦирцеейВ косах прекрасных, богиней ужасною с речью людскою.Мачту поставив и снасти наладивши все, в корабле мыСели. Его направлял только ветер попутный да кормчий.Сердцем сильно крушась, к товарищам я обратился:– Не одному, не двоим только нужно, товарищи, знать нам,Что предсказала мне ночью Цирцея, богиня в богинях.Всем вам все расскажу я, чтоб знали вы, ждет ли нас гибельИли возможно еще ускользнуть нам от смерти и Керы.Прежде всего убеждала она, чтобы мы избегалиПенья чудесноголосых сирен и цветочного луга.Мне одному разрешила послушать. Однако должны выКрепко меня перед этим связать, чтоб стоял я на местеВозле подножия мачты, концы ж прикрепите к подножью.Если я стану просить и меня развязать прикажу вам,Больше тотчас же еще ремней на меня намотайте.Так, говоря по порядку, товарищам все рассказал я.Быстро несся наш прочный корабль, и вскоре пред намиОстров сирен показался – при ветре попутном мы плыли.Тут неожиданно ветер утих, неподвижною гладьюМоре простерлось вокруг: божество успокоило волны.Встали товарищи с мест, паруса корабля закатали,Бросили в трюм их, а сами, к уключинам сев на скамейки,Веслами стали взбивать на водной поверхности пену.Круг большой я достал пчелиного воска, на частиМелко нарезал и сильными стал разминать их руками.Быстро воск размягчился от силы, с какой его мял я,И от лучей Гелиоса владыки Гиперионида.Воском я всем по порядку товарищам уши замазал,Те же, скрутивши меня по рукам и ногам, привязалиСтоя к подножию мачты концами ременной веревки,Сами же, севши, седое ударили веслами море.На расстояньи, с какого уж крик человеческий слышен,Мчавшийся быстро корабль, возникший вблизи, не укрылсяОт поджидавших сирен. И громко запели сирены:– К нам, Одиссей многославный, великая гордость ахейцев!Останови свой корабль, чтоб пение наше послушать.Ибо никто в корабле своем нас без того не минует,Чтоб не послушать из уст наших льющихся сладостных песенИ не вернуться домой восхищенным и много узнавшим.Знаем все мы труды, которые в Трое пространнойВолей богов понесли аргивяне, равно как троянцы.Знаем и то, что на всей происходит земле жизнедарной, —Так голосами они прекрасными пели. И жадноМне захотелось их слушать. Себя развязать приказал я,Спутникам бровью мигнув. Но они гребли, наклонившись.А Перимед с Еврилохом немедленно с мест поднялися,Больше ремней на меня навязали и крепче скрутили.После того как сирены осталися сзади и большеНе было слышно ни голоса их, ни прекрасного пенья,Тотчас вынули воск товарищи, мне дорогие,Вмазанный мною им в уши, меня ж отпустили на волю.Только, однакоже, остров сирен мы покинули, тотчасПар и большую волну я увидел и грохот услышал.Спутники в ужас пришли, из рук их попадали весла.Весла, шипя, по теченью забились. На месте корабль нашСтал: уж не гнали его с краев заостренные весла.Я же пошел чрез корабль и товарищей, в ужас пришедших,Мягко стал ободрять, становясь возле каждого мужа:– Мы ли, друзья, не успели ко всяческим бедам привыкнуть!Право же, эта беда, что пред нами, нисколько не большеТой, когда нас циклоп в пещере насильственно запер,Но и оттуда искусство мое, мой разум и доблестьВывели вас. Так и эту беду вы потом вспомянете.Нынче ж давайте исполнимте дружно все то, что скажу я.Вы, при уключинах сидя, чрез волны глубокие моряВеслами дружно гребите. Быть может, Кронид-промыслительДаст нам уйти и спастись от опасности, нам здесь грозящей.Кормчий! Тебе же даю приказанье: все время, как будешьПравить рулем корабля, держи в уме своем вот что:Дальше корабль направляй от этой волны и от пара,Правь его к той вон высокой скале, чтоб сюда незаметноНаш не втянуло корабль и нас бы не вверг ты в несчастье. —Так говорил я. Послушались слов моих спутники тотчас.Им не сказал я о Сцилле, о бедствии неотвратимом:Весла они бы из рук упустили и, гресть переставши,Все бы внутри корабля чернобокого спрятались в страхе.О приказании тягостном том, что дала мне Цирцея, —Не облекаться в доспехи для боя, – совсем позабыл я.Славные быстро надевши доспехи и два длинноострыхВзявши копья, устремился на палубу я носовую.Ждал я, – оттуда должна появиться сначала пред намиГорная Сцилла, неся для товарищей наших несчастье.Но ничего я увидеть не мог, и глаза утомились,Пристально глядя все время на гору, покрытую мраком.Узким проливом мы плыли, и в сердце теснились стенанья;Сцилла с этого боку была, с другого Харибда,Страх наводя, поглощала соленую воду морскую.Воду когда извергала она, то вода клокотала,Словно в котле на огромном огне. И обильная пенаКверху взлетала, к вершинам обоих утесов. Когда жеСнова глотала Харибда соленую воду морскую,Вся открывалась пред нами кипящая внутренность. СкалыСтрашно звучали вокруг, внутри же земля открываласьС черным песком. И товарищей бледный охватывал ужас.Все мы, погибели близкой страшась, на Харибду глядели.В это-то время как раз в корабле моем выгнутом СциллаШесть схватила гребцов, наилучших руками и силой.Я, оглянувшись на быстрый корабль и товарищей милых,Только увидеть успел, как у поднятых в воздух мелькалиНоги и руки. Меня они с воплем ужасным на помощьЗвали, в последний уж раз называя по имени скорбно.Так же, как если рыбак на удочке длинной с уступаВ море с привязанным рогом быка лугового бросаетКорм, чтобы мелкую рыбу коварно поймать на приманку,И, извиваясь, она на крючке вылетает на сушу, —Так они бились, когда на скалу поднимала их Сцилла.Там же при входе в пещеру она начала пожирать их.С воплями в смертной тоске простирали ко мне они руки.Многое я претерпел, пути испытуя морские,Но никогда ничего не случалось мне видеть ужасней!После того как утесов и страшной Харибды и СциллыМы избежали, тотчас же за этим на остров прекрасныйБога мы прибыли. Много там было коров превосходных,Широколобых, и тучных овец Гелиоса-владыки.Издалека с корабля чернобокого в море открытомЯ уж услышал мычанье коров и овечье блеянье,Шедшее к нам из загонов. И пало внезапно мне в сердцеСлово слепого провидца Тиресия, фивского старца,Как и Цирцеи ээйской, которая строго велелаОстрова нам избегать Гелиоса, отрады для смертных.Сердцем сильно крушась, к товарищам я обратился:– Слушайте то, что скажу, хоть и так вы страдаете много.Я сообщить вам хочу приказанья Тиресия старца,Как и Цирцеи ээйской, которая строго велелаОстрова нам избегать Гелиоса, отрады для смертных.Там, говорили они, нас ужасное зло ожидает.Мимо поэтому черный корабль наш, друзья, направляйте! —Так я сказал. И разбилось у спутников милое сердце.Тотчас мне Еврилох ответил погибельной речью:– Крепок же ты, Одиссей! Велика твоя сила! Не знаютЧлены усталости. Право, как будто ты весь из железа!Нам, истомленным трудом и бессонницей, ты запрещаешьВыйти на сушу, чтоб там, на острове, морем объятом,Вкусный ужин себе наконец мы могли приготовить.Нет, ты на остров пустить нас не хочешь, а хочешь заставитьБыстро пришедшею ночью блуждать по туманному морю.Ведь из ночей-то всегда и родятся опасные ветры,Гибель судов. Ну, избегнет ли кто-либо смерти грозящей,Если на нас в темноте неожиданно вихрем ударитНот или буйный Зефир, которые всех наиболеБыстрые губят суда даже против желанья бессмертных?Лучше теперь покоримся велению сумрачной ночи,На берег выйдем и ужин вблизи корабля приготовим.Завтра же снова с зарею в широкое пустимся море. —Так сказал Еврилох. И с ним согласились другие.Стало мне ясно тогда, что беду божество нам готовит.Голос повысив, ему я слова окрыленные молвил:– Я, Еврилох, здесь один. Вы меня принуждаете силой!Вот что, однако: великой мне клятвою все поклянитесь,Что, если стадо коров иль большую овечью отаруМы повстречаем, никто святотатной рукой не посмеетХоть бы единой коснуться овцы иль коровы: спокойноПищу вы можете есть, какой нас Цирцея снабдила. —Так я сказал. И тотчас же они поклялись, как велел я.После того как они поклялись и окончили клятву,Прочный корабль свой ввели мы в залив, окруженный скалами,Около сладкой воды. С корабля мы спустились на берег.Спутники начали ужин со знанием дела готовить.После того как желанье питья и еды утолили,Вспомнив, оплакивать стали товарищей милых, которыхВдруг сорвала с корабля и съела свирепая Сцилла.Вскоре на плакавших спутников сон ниспустился глубокий.Ночи была уж последняя треть, и созвездья склонились.Тучи сбирающий Зевс неожиданно ветер свирепыйС вихрем неслыханным поднял и скрыл под густейшим туманомСушу и море. И ночь ниспустилася с неба на землю.Рано рожденная вышла из тьмы розоперстая Эос.Судно извлекши, его мы втащили под своды пещеры,Где собирались для плясок прекрасных бессмертные нимфы.Всех я тогда на собранье созвал и вот что сказал им:– Есть, друзья, и еда и питье в корабле нашем быстром.Трогать не станем же этих коров, чтоб беды не случилось,Ибо все эти коровы и овцы – стада Гелиоса,Страшного бога, который все видит на свете, все слышит. —Так говорил я. И духом отважным они подчинились.Целый месяц свирепствовал Нот, непрерывно бушуя.Не было ветров в тот месяц других, кроме Евра и Нота.Спутники в хлебе и в красном вине не нуждались вначалеИ не касались коров, хоть и очень их к мясу тянуло.Вскоре, однакоже, все в корабле истощились запасы.Стали товарищи волей-неволей ходить на охоту.Начали птицу ловить и все, что до рук доходило;Рыбу ловили крючками: терзал жесточайший их голод.Как-то пошел я от моря на остров богам помолиться,Чтобы из них кто-нибудь явил нам дорогу к возврату.После того как порядком от спутников я удалился,Вымывши руки и место, от ветров закрытое, выбрав,Всем я молитву вознес бессмертным богам олимпийским.После того они сладостный сон мне излили на веки.Злое тогда Еврилох предложенье товарищам сделал:– Слушайте, что я скажу, хоть и так вы страдаете много,Всякие смерти, конечно, ужасны для смертных бессчастных,Все же печальней всего – голодною смертью погибнуть.Выберем лучших коров в Гелиосовом стаде и в жертвуЗдесь принесем их бессмертным, владеющим небом широким.Если ж обратно вернемся в Итаку, в родимую землю,Гипериону мы там Гелиосу немедля воздвигнемХрам богатейший и много в него драгоценностей вложим.Если ж, на нас рассердясь за коров пряморогих, корабль нашОн погубить пожелает с согласия прочих бессмертных, —Лучше согласен я сразу погибнуть, волны наглотавшись,Нежели мучиться долго на острове этом пустынном. —Так сказал Еврилох. И товарищи с ним согласились.Выбрав коров наилучших, они их пригнали из стада.Было оно недалеко. Паслось возле самого суднаШироколобых коров тихоходных прекрасное стадо.Их обступили они и стали бессмертным молиться,Гладких листьев нарвавши на дубе высоковершинном:Белого в судне у них ячменя не имелось уж больше.После, когда помолились, – зарезали, кожу содрали,Бедра немедля отсекли, обрезанным жиром в два слояИх обернули и мясо сложили на них остальное.Но, не имея вина. чтоб полить им горящие жертвы,Просто водой окропили и начали потрохи жарить.После, как бедра сожгли и отведали потрохов жертвы;Прочее все, разделив на куски, наткнули на прутья.В это-то время от век моих сладостный сон удалился.Быстро направился я к кораблю и к шумящему морю.От корабля двоехвостого был я совсем уже близко.Вдруг я почувствовал запах горячий шипящего жира.Вырвался стон у меня, и громко воззвал я к бессмертным:– Зевс, наш родитель, и все вы, блаженные, вечные боги!В гибельный сон вы меня для огромной беды погрузили!Спутники страшное дело надумали, здесь оставаясь! —Длинноодеждная дева Лампетия вмиг к ГелиосуС вестью пришла, что коровы его перерезаны нами.Сердцем разгневался он и так обратился к бессмертным:– Зевс, наш родитель, и все вы, блаженные, вечные боги!Кары прошу для людей Одиссея, Лаэртова сына!Дерзко они умертвили коров, на которых с такоюРадостью я любовался, – вступал ли на звездное небоИли спускался с него, к земле направляясь обратно.Если же им за коров соответственной кары не будет,В царство Аида сойду я и буду светить для умерших! —Зевс, собирающий тучи, ему отвечая, промолвил:– Нет, Гелиос, продолжай освещать для богов всеблаженных,Как и для смертнорожденных людей, жизнедарную землю.Быстрый корабль Одиссея слепящею молнией скороВдребезги я разобью посреди винно-чермного моря. —Это я все от Калипсо прекрасноволосой услышал,Ей же вожатый Гермес сообщил, как она мне сказала.После того как спустился назад к кораблю я и к морю,К каждому спутнику стал подходить я, браня их, но средстваМы никакого найти не могли: уж погибли коровы.Знаменье следом за этим послали товарищам боги:Ползали шкуры, мычало на вертелах, словно живое,Мясо – и то, что сырым еще было, и что уж поспело.Шесть после этого дней товарищи, мне дорогие,Ели быков Гелиоса, беря наилучших из стада.День седьмой ниспослал собирающий тучи Кронион,И прекратился тогда бушевавший неистово ветер.Быстро взойдя на корабль, мы пустились в широкое море,Мачту поднявши и белый на мачте расправивши парус.После того как мы остров оставили сзади и большеНе было видно земли никакой, а лишь небо да море,Черную тучу внезапно Кронид распростер молневержецНад кораблем нашим полым. И море под ней потемнело.Очень недолгое время корабль наш бежал. Завывая,Западный ветер внезапно на нас налетел ураганом.Силою вихря порвал он канаты, державшие мачту,Оба! И мачта упала назад. Повалилися снастиВ трюм, залитый водой. На корме корабельная мачтаКормчего в голову с маху ударила, вдребезги костиЧерепа все раздробила. И он, водолазу подобный,С палубы в воду нырнул, и дух его кости оставил.Бешено Зевс загремел и молнию бросил в корабль наш.Молнией Зевса сраженный, в волнах наш корабль закрутился.В воздухе серой запахло. Попадали спутники в море.Словно вороны, вокруг корабля они стаей носилисьВ бурных волнах. Божество возвращенья домой их лишило.По кораблю я метался, покамест дощатой обшивкиС киля волны не сбили и остова прочь не умчали.Вместе же с килем и мачту упавшую; следом за мачтойДлинный ременный канат из кожи воловьей тянулся.Накрепко мачту и киль ремнем привязал я друг к другу,Их обхватил, и помчал по волнам меня гибельный ветер.Вдруг прекратился Зефир, надо мной ураганом шумевший.Нот, появившийся вскоре, поверг меня в ужас и горе,Как бы к погибельной он не погнал меня снова Харибде.Целую ночь по волнам я носился. С восходом же солнцаСциллы утес и Харибду я вновь увидал пред собою.Воду соленую моря Харибда как раз поглощала.Вверх тогда я к высокой смоковнице прыгнул из моря,Ствол охватил и прильнул, как летучая мышь. И не мог яНи опереться ногами о землю, ни выше подняться:Корни были глубоко внизу, а ветки высоко;Длинные, частые, тенью они покрывали Харибду.Крепко держался я там и ждал, чтоб Харибда обратноМачту и киль изрыгнула. Они наконец появились, —Поздно: когда на собраньи судья, разрешивший уж многоТяжеб меж граждан, встает, чтоб отправиться ужинать в дом свой, —В это лишь время опять из Харибды явилися бревна.Выпустил ствол я из рук и из ног и обрушился прямоВ кипень бушующих волн вблизи от извергнутых бревен.Влез я на бревна и начал руками, как веслами, править.Сцилле ж меня не позволил родитель бессмертных и смертныхВ море заметить: иначе я там бы погиб неизбежно.Девять носился я дней. На десятый к Огигии богиНочью пригнали меня. Обитает там нимфа КалипсоВ косах прекрасных, богиня ужасная с речью людскою.Холила нимфа меня и любила. Но что мне про этоВам говорить? Ведь вчера уж об этом о всем рассказал яВ доме тебе и прекрасной супруге твоей. НеприятноСнова подробно о том говорить, что уж сказано было".

ПЕСНЬ ТРИНАДЦАТАЯ

Так сказал Одиссей. И долго царило молчанье.Были охвачены все восхищеньем в тенистом чертоге.Снова тогда Алкиной, отвечая, сказал Одиссею:"Раз, Одиссей благородный, приехал ты в меднопорожныйДом наш высокий, – к себе, я уверен, без новых скитанийТы уж вернешься, какие б страданья ни вытерпел раньше.К вам же, старейшины, я обращаюсь с таким предложеньем,К вам, что в чертоге моем почетным вином искрометнымДух услаждаете свой и прекрасным внимаете песням:Платье для гостя в сундук полированный сложено, такжеЗолото в тонких издельях и все остальные подарки,Что поднесли ему вы, советчики славных феаков.Вот что: дадим-ка еще по большому треножнику каждыйИ по котлу. А себя наградим за убытки богатымСбором с народа: столь щедро дарить одному не по силам".Так сказал Алкиной, и понравилось всем предложенье.Встали они и для сна по жилищам своим разошлися.Только, однако, явилась из тьмы розоперстая Эос,С крепкою утварью медной они к кораблю поспешили.Стала корабль обходить Алкиноя священная сила.Сам под скамейками все разместил он подарки феаков,Чтоб не мешали гребцам, когда они в весла ударят.Те, к Алкиною придя, приступили к роскошному пиру.В жертву быка принесла Алкиноя священная сила.Туч собирателю Зевсу Крониду, владыке над всеми,Бедра сожгли, а потом за пир богатейший уселисьИ наслаждались. Певец же божественный пел под формингу, —Чтимый всеми людьми Демодок. Но голову частоЦарь Одиссей обращал к лучезарному солнцу – к закатуМыслью его торопя; уж очень желал он уехать.Так же, как жадно мечтает об ужине пахарь, которыйПлугом весь день целину поднимал на волнах винноцветных;С радостным сердцем он видит, что солнце спустилось на землю,Что уже время на ужин брести ему шагом усталым.Так наконец, Одиссею на радость, спустилося солнце.Веслолюбивым мужам феакийским тотчас же сказал он,Больше всего обращаясь со словом своим к Алкиною:"Царь Алкиной, между всех феакийских мужей наилучший!В путь снарядите меня, сотворив возлиянье бессмертным,Сами ж – прощайте! Тут все совершается так, как желалоСердце мое, – и отъезд и дары дорогие. Пускай ихБлагословят Ураниды бессмертные! Пусть безупречнойДома жену я найду, здоровыми – всех дорогих мне!Вы же на радость законным супругам и детям любимымЗдесь оставайтесь! Пускай всевозможные блага пошлют вамБоги, и пусть никакой с народом беды не случится!"Слово одобрив его, согласилися все, что в отчизнуДолжно его переслать, ибо все справедливо сказал он.Молвила вестнику после того Алкиноева сила:"Воду с вином, Понтоной, в кратере смешай и сейчас жеЧашами всех обнеси, чтобы, Зевсу-отцу помолившись,Гостя отправили мы в отчизну его дорогую".И замешал Понтоной вина медосладкого тотчас,Каждому чашу поднес, и все совершать возлияньяСтали бессмертным богам, владеющим небом широким, —Сидя в креслах своих. Поднялся Одиссей богоравныйС места, Арете вручил двоеручную чашу, потом жеГолос повысил и ей слова окрыленные молвил:"Радуйся духом, царица, все время, пока не наступятСтарость и смерть, неизбежно ко всем приходящие людям.Я отправлюсь к себе. А ты в этом доме высокомБудь счастлива детьми, народом, царем Алкиноем!"Так сказавши, ступил чрез порог Одиссей богоравный,Вестника в помощь ему Алкиноева сила послала,Чтоб Одиссея провел к кораблю и к берегу моря.Женщин-рабынь с Одиссеем послала царица Арета.Первой нести она вымытый плащ и хитон поручила,Прочный сундук превосходной работы тащила другая,Третья хлебы несла с вином искрометным. Когда жеВсе подошли к кораблю и к прибоем шумящему морю,Приняли тотчас гребцы принесенные вещи, сложилиВсе их внутри корабля – и питье и дорожную пищу.Для Одиссея ж они на корме на палубе гладкойПолого их корабля простыню и ковер расстелили,Чтоб ему спать непробудно. Взошел на корабль он, улегсяМолча. Они же попарно в порядке к уключинам селиИ отвязали канат от камня с дырой просверленной.И наклонились гребцы и ударили веслами море.Сон освежающий тут упал Одиссею на веки,Сладкий сон, непробудный, ближайше со смертию сходный.Как четверня жеребцов в колеснице под градом ударов,Им непрерывно бичом наносимых, широкой равнинойБешено мчится вперед, высоко над землей поднимаясь,Так поднимался и нос корабля, назади ж, за кормою,Громко шипела, кипя, волна многошумного моря.Прямо вперед уносился корабль. И угнаться не смог быДаже и сокол за ним, быстрейшая птица меж всеми.Быстро мчался корабль, морскую волну рассекая,Мужа везя, по уму сравнимого только с богами.Много в сердце страданий пришлось перенесть ему раньшеВ битвах жестоких с мужами, в волнах разъяренного моря.Тихо спал он теперь, забыв о минувших страданьях.Вышла на небо ночное звезда светозарная, людямБлизость пришествия рано рожденной зари возвещая.К острову тут подошел быстролетный корабль мореходный.Есть в итакийской стране залив один превосходныйСтарца морского Форкина. У входа его выдаютсяДва обрывистых мыса, отлого спускаясь к заливу.Мысы залив защищают снаружи от поднятых бурейЯростных волн. И корабль крепкопалубный, с моря зашедшиВ этот залив на стоянку, без привязи всякой стоит в нем.Где заливу конец, длиннолистая есть там олива.Возле оливы – пещера прелестная, полная мрака.В ней – святилище нимф; наядами их называют.Много находится в этой пещере амфор и кратеровКаменных. Пчелы туда запасы свои собирают.Много и каменных длинных станков, на которых наядыТкут одеянья прекрасные цвета морского пурпура.Вечно журчит там вода ключевая. В пещере два входа:Людям один только вход, обращенный на север, доступен.Вход, обращенный на юг, – для бессмертных богов. И дорогойЭтою люди не ходят, она для богов лишь открыта.Все наперед это знавши, в залив они въехали. БыстроДо половины взбежал на сушу корабль их с разбега:Руки могучих гребцов корабль этот веслами гнали.Только что врезался в берег корабль их, сработанный прочно,С палубы прежде всего они Одиссея поднялиВместе с блестящим ковром, с простыней, на которых лежал он,И на прибрежный песок покоренного сном положили.После достали богатства, какие ему чрез посредствоВысокодушной Афины феаки преславные дали.Все их сложили они у подножья тенистой оливы,Прочь от дороги, чтоб как-нибудь кто из людей проходящихРаньше, чем сам Одиссей пробудился, вреда не принес бы.Сами же тотчас отплыли домой. Но Земли КолебательНе позабыл об угрозах, которыми он ОдиссеюРаньше грозил. Обратился он к Зевсу, чтоб дело решил он:"Зевс, наш родитель! Теперь никакой меж бессмертных богов мнеЧести не будет, когда уже смертные люди, феаки,Не почитают меня, от меня же ведущие род свой!Вот, например, с Одиссеем: я ждал, что домой он вернетсяЛишь после множества бед. Возвращенья его не лишал яВовсе: его ты ему обещал и кивнул головою.Эти ж на быстром судне отвезли его, спящего, моремИ на Итаке ссадили, без счета даров надававши,Вдоволь золота, меди и тканой прекрасной одежды, —Столько, сколько б наверно привезть он не мог и из Трои,Если б домой со своею он долей добычи вернулся".Зевс, собирающий тучи, ему отвечая, промолвил:"Что говоришь ты, Земли Колебатель широкодержавный!Очень тебя почитают бессмертные. Да и возможно льНе почитать одного из старейших богов и знатнейших?Если ж тебя человек оскорбит, то настолько ничтожныСилы его пред тобой, что всегда ты отмстить ему сможешь.Действуй теперь как желаешь и как тебе сердцем хотелось".Тотчас ответил ему Посейдон, сотрясающий землю:"Все бы тотчас, Чернооблачный, сделал я так, как сказал ты,Только я гнева боюсь твоего, я его избегаю.Ну, а теперь я намерен прекрасный корабль феакийский,В край свой обратно идущий по мглисто-туманному морю,В щепы разбить, чтоб они наконец перестали в отчизнуСтранников всех развозить. А город горой окружу им".Зевс, собирающий тучи, ему возражая, промолвил:"Вот как, по-моему, было б, мой милый, всего наилучше:Только что в городе люди, на море взглянувши, заметятБыстро бегущий корабль, преврати его в камень близ суши,Вид корабля сохранив, чтоб в большое пришли изумленьеГраждане. Города ж им горой окружать бы не нужно".Это когда услыхал Посейдон, сотрясающий землю,В Схерию, где обитал феакийский народ, устремился.Там он ждал. Подходил уже близко корабль мореходный,Быстро плывя. Подошел к нему близко Земли Колебатель,Сделал скалою его и в дно ее втиснул морское,Крепко ударив ладонью. И после того удалился.Между собою в большом удивленьи вели разговорыСлавные дети морей, длинновеслые мужи феаки.Так не один говорил, взглянув на сидевшего рядом:"Боги! Да кто ж там корабль быстролетный, бегущий в отчизну,Вдруг удержал среди моря, когда уже весь был он виден?"Так не один говорил. И не знали, как все случилось.С речью к ним Алкиной обратился и вот что промолвил:"Горе нам! Нынче сбывается все, что отец мой когда-тоМне предсказал! Говорил он: сердит на феаков жестокоБог Посейдон, что домой невредимыми всех мы развозим.Будет день, утверждал он, когда феакийский корабль нашПри возвращеньи обратно по мглисто-туманному морюБог разобьет и высокой горою наш город окружит.Так говорил мне старик. И теперь все сбывается это.Вот что: давайте исполнимте дружно все то, что скажу я:Если отныне какой-нибудь смертный в наш город приедет,Больше не будем его домой отправлять. Посейдону жВ жертву двенадцать отборных быков принесем, и, быть может,Сжалится он, не окружит нам города длинной горою".Так говорил он. И в страхе быков они стали готовить.Так земных сотрясателю недр, Посейдону-владыке,Жарко молились вожди и советчики славных феаков,Стоя вокруг алтаря. Одиссей пробудился лежащимВ крае отцовском своем. Совершенно его не узнал он,Ибо давно уж там не был. Притом же окрестность покрылаМглою туманной Паллада Афина, чтоб не был и сам онУзнан никем, чтоб успела ему все сказать по порядку,Чтоб не узнали его ни жена, ни друзья, ни из гражданКто-либо прежде, чем он женихам не отмстит за бесстыдство.Вот потому и другим показалося все Одиссею, —Все: и тропинки в горах и глади спокойных заливов,Темные главы деревьев густых и высокие скалы.Быстро вскочил он, стоял и глядел на родимую землю.После того зарыдал, руками по бедрам ударилИ обратился к себе, неудержным охваченный страхом:"Горе! В какую страну, к каким это людям попал я?К диким ли, духом надменным и знать не желающим правды,Или же к гостеприимным и с богобоязненным сердцем?Все сокровища эти – куда отнести их? Куда тутСам я попал? Отчего не остался я там, у феаков!Я б как молящий прибегнуть к кому-нибудь мог и из прочихМощных царей, кто б меня полюбил и в отчизну отправил.Тут же – не знаю, куда это спрятать? А если на местеВсе здесь оставлю, боюсь, чтоб не стало добычей другого.Горе! Как вижу, не так справедливы, не так уж разумныБыли со мною вожди и советчики славных феаков!В землю другую меня отвезли! Обещались на островИздали видный Итаку отвезть, и нарушили слово.Да покарает их Зевс, покровитель молящих, которыйЗорко следит за людьми и всем погрешившим отмщает!Дай-ка, однако, взгляну на богатства свои, подсчитаю, —Не увезли ли чего в своем корабле они полом?"Так он сказал и считать тазы и треножники начал,Золото в тонких издельях, прекрасные тканые платья.В целости все оказалось. В жестокой тоске по отчизнеСтал он бродить по песку близ немолчно шумящего моря,Скорбью безмерной крушась. Подошла к нему близко Афина,Юноши образ приняв, овечье пасущего стадо,Нежного видом, какими бывают властителей дети.Плащ двойной на плечах ее был превосходной работы;Было копье у нее, в сандальях блестящие ноги.Радость при виде ее взяла Одиссея, НавстречуДеве пошел он и громко слова окрыленные молвил:"В местности этой, о друг, с тобой повстречался я с первым.Здравствуй! Прошу я тебя, не прими меня с сердцем недобрым,Но сбереги мне вот это, спаси и меня. Я как богуЖарко молюся тебе и к коленям твоим припадаю.Также и вот что скажи мне вполне откровенно, чтоб знал я:Что за земля? Что за край? Что за люди его населяют?Остров ли это какой-нибудь, издали видный, иль в мореМысом далеко врезается здесь материк плодородный?"Так отвечала ему совоокая дева Афина:"Глуп же ты, странник, иль очень пришел к нам сюда издалека,Если расспрашивать вздумал об этой земле. Не совсем ужТак неизвестна она. Ее очень многие знаютКак среди тех, кто лицом к заре обитает и к солнцу,Так и средь тех, кто живет назади, к туманам и мраку.Сильно скалиста она, в повозке на ней не проедешь,Но не совсем уж бедна, хоть пространством не очень обширна.Вволю хлеба на ней, и вволю вина там родится,Ибо дожди выпадают нередко и росы обильны.Пастбищ много прекрасных для коз и коров. И леса естьВсякого рода. И много на ней водопадов богатых.Имя Итаки, о странник, достигло наверно и Трои, —А ведь она от ахейской земли, как я слышал, не близко".Так сказала. И в радость пришел Одиссей многостойкий.Рад он был, что отчизна пред ним, как ему сообщилаЗевса эгидодержавного дочь, Паллада Афина.Громко к ней со словами крылатыми он обратился,Правды, однакоже, ей не сказал, удержал в себе слово —Хитрости много всегда таилось в груди Одиссея:"Слышал я об Итаке уж в Крите пространном, далекоЗа морем. Нынче ж и сам я пределов Итаки достигнул,Эти богатства забравши. Оставивши столько же детям,Я убежал, умертвив быстроногого там Орсилоха,Идоменеева сына, на Крите широкопространномВсех трудящихся тяжко людей побеждавшего в беге, —Из-за того, что отнять у меня все богатства хотел он,В Трое добытые, ради которых так много страдал яВ битвах жестоких с мужами, в волнах разъяренного моря;Из-за того, что отцу я его не хотел подчиниться,В Трое служа у него, а отряд свой отдельный составил.Медью его я убил, когда возвращался он с поля,Возле дороги устроив с товарищем верным засаду.Ночь непроглядная небо тогда покрывала, никто насВидеть не мог из людей, и тайно свершилось убийство.Все же, как только его я убил заостренною медью,К славным тотчас финикийцам бежал на корабль я и с просьбойК ним обратился, добычу богатую в дар предложивши.Я попросил, на корабль меня взявши, отвезть или в Пилос,Или в Элиду, божественный край многославных эпейцев;Сила ветра, однако, от этих краев их отбила —Против желания их: они обмануть не хотели.Сбившись с дороги, сюда мы приехали позднею ночью.В бухту с трудом мы на веслах корабль свой ввели, и, хоть былиГолодны все, но никто об ужине даже не вспомнил.Так, сойдя с корабля, близ него на песок и легли мы.Сильно устал я, и сладостный сон на меня ниспустился.А финикийцы богатства мои с корабля отгрузилиИ на песок их сложили близ места того, где лежал я,Сами ж в Сидонию, край хорошо населенный, отплыли.На берегу я остался один с растерзанным сердцем".Так говорил он. В ответ улыбнулась богиня АфинаИ Одиссея рукою погладила, образ принявшиСтройной, прекрасной жены, искусной в прекрасных работах.Громко со словом она окрыленным к нему обратилась:"Был бы весьма вороват и лукав, кто с тобой состязатьсяМог бы в хитростях всяких; то было бы трудно и богу.Вечно все тот же: хитрец, ненасытный в коварствах! УжелиДаже в родной очутившись земле, прекратить ты не можешьЛживых речей и обманов, любимых тобою сызмальства?Но говорить перестанем об этом. Ведь оба с тобоюМы превосходно умеем хитрить. И в речах и на делеВсех превосходишь ты смертных; а я между всеми богамиХитростью славлюсь и острым умом. Ужель не узнал тыДочери Зевса, Паллады Афины? Всегда ведь с тобоюРядом стою я во всяких трудах и тебя охраняю.Я же и сделала так, что понравился всем ты феакам.Нынче сюда я пришла, чтоб с тобой о дальнейшем подуматьИ чтоб сокровища спрятать, какие тебе на дорогуСлавные дали феаки по мысли моей и совету,Также чтоб знал ты, какие судьба тебе беды готовитВ доме твоем. Все должен ты вытерпеть, хочешь, не хочешь.Не проболтайся, однако, смотри, никому ни из женщин,Ни из мужчин, что домой из скитаний ты прибыл. Все мукиМолча неси, подчиняясь насильям людей обнаглевших".Так Афине в ответ сказал Одиссей многоумный:"Трудно, богиня, тебя узнать человеку при встрече,Как бы он опытен ни был: со всяким сходна ты бываешь.Это крепко я помню, что ты мне была благосклоннаРаньше, когда мы, ахейцев сыны, воевали под Троей.После того же как город высокий Приама мы взяли,Морем домой как отплыли и бог всех ахейцев рассеял,Больше тебя я не видел, Кронидова дочь, не заметил,Чтоб, на корабль мой взойдя, ты меня от беды защитила.С сердцем разбитым в груди я долго скитался, покудаБоги меня наконец от напастей решили избавить.Только когда очутился я в крае богатом феаков,Ты ободрила меня и в город сама проводила.Нынче ж во имя отца твоего умоляю; не верюЯ, чтобы вправду в Итаку я прибыл; в другой здесь какой-тоЯ нахожуся стране, а ты надо мной посмеятьсяТолько хотела, мне это сказав, чтоб меня одурачить!Вправду ль, скажи мне, я в землю родную к себе возвратился?"Так отвечала ему совоокая дева Афина:"Дух в груди у тебя всегда, Одиссей, одинаков.Вот почему и не в силах я бросить тебя, несчастливца.Ты осторожен, умен, не теряешь присутствия духа.С радостью всякий другой человек, воротившись из долгихСтранствий, домой поспешил бы, чтоб видеть детей и супругу.Ты же стремишься скорей обо всех расспросить и разведать.Прежде жену испытать ты желаешь, которая стойкоИ доме тебя ожидает. В печали, в слезах непрерывныхДолгие дни она там и бессонные ночи проводит.Что ж до меня, то сомнения я никогда не имела,Знала, что сам ты вернешься, хоть спутников всех потеряешь,Но не хотелося мне с Посейдоном-владыкой бороться,Дядею мне по отцу. К тебе он пылает жестокимГневом, злобясь на то, что сына его ослепил ты.Дай же тебе покажу я Итаку, чтоб ты убедился.Это вот старца морского Форкина залив пред тобою.Там, где кончается он, длиннолистую видишь оливу?Возле оливы – пещера прелестная, полная мрака.Там святилище нимф; наядами их называют.В этой просторной пещере со сводом высоким нередкоНимфам ты приносил гекатомбы отборные в жертву.Это вот – Нерит-гора, одетая лесом дремучим".Разогнала тут богиня туман. Открылась окрестность.В радость пришел Одиссей многостойкий, когда вдруг увиделКрай свой родной. Поцелуем припал он к земле жизнедарной,Поднял руки потом и начал молиться наядам:"Зевсовы дочери, нимфы наяды, я вас никогда ужБольше увидеть не думал! Приветствую вас я молитвойРадостной! Будем мы вам и дары приносить, как бывало,Если добычница Зевсова дочь благосклонно допустит,Чтобы остался я жив и чтоб сын мой возлюбленный вырос".Снова сказала ему совоокая дева Афина:"Не беспокойся! Теперь не о том ты заботиться должен.Нужно сейчас же, теперь, в углубленьи чудесной пещерыВсе сокровища спрятать, чтоб в целости там оставались.Сами ж подумаем, как бы получше нам действовать дальше".Так сказала богиня и в мрак углубилась пещеры,Ощупью в ней закоулки ища. Одиссей же ко входуЗолото стал подносить и прочную медную утварь,Платья богатые – все, что ему подарили феаки.Тщательно их уложила и вход заградила скалоюДочь эгидодержавного Зевса, Паллада Афина.Сели оба они у подножья священной оливы,Стали обдумывать, как погубить женихов обнаглевших.Первою речь начала совоокая дева Афина:"Богорожденный герой Лаэртид, Одиссей многохитрый!Как укротить женихов тебе этих бесстыдных, подумай.Держатся в доме твоем уж три года они господами,Сватаясь к равной богам Пенелопе и выкуп давая.Та, все время тебя дожидаясь в глубокой печали,Всем надежду дает, обещается каждому порознь,Вести ему посылает, в уме же желает иное".Так богине в ответ сказал Одиссей многоумный:"Вот оно как! Предстояло и мне, значит, дома погибнуть,Злую такую же участь приняв, как Атрид Агамемнон,Если б всего наперед, богиня, ты мне не сказала.Дай же мне мудрый совет, чтоб ведал я, как отомстить им.Стой сама близ меня и дерзкую смелость внуши мне,Как и в то время, когда разрушали твердыню мы Трои.Если б ты мне и теперь, Совоокая, так помогала,Я с тридцатью бы мужами в сраженье вступил в одиночку, —Вместе с тобою, богиня, с твоей благосклонной подмогой".Так отвечала ему совоокая дева Афина:"Нет, не оставлю тебя и тебя не забуду, как толькоВремя наступит нам дело начать. Не один, полагаю,Из женихов, достоянье твое поедающих в доме,Кровью своею и мозгом обрызжет широкую землю.Дай-ка, однако, я сделаю так, чтоб тебя не узнали.Сморщу прекрасную кожу твою на членах упругих,Череп от русых волос обнажу и рубищем беднымПлечи покрою, чтоб всякий глядел на тебя с отвращеньем.Мутными станут глаза, такие прекрасные прежде,Чтобы противным на вид ты всем женихам показался,Как и оставленным дома тобою супруге и сыну.Сам же ты прежде всего к свинопасу отправься, которыйВаших свиней стережет. Он привержен тебе неизменно.Любит дитя он твое, Пенелопу разумную любит.Возле свиней ты его и найдешь. А пасется их стадоПодле Вороньей горы, вблизи родника Аретусы.Воду черную там они пьют и едят в изобильиЖелуди дуба и все, от чего у них жир нарастает.Там ты останься. Подсев, расспроси обо всем свинопаса,Я же в Спарту, в город прекраснейших женщин, отправлюсь,Чтоб Телемаха позвать, который к царю МенелаюВ Лакедемон, хоровыми площадками славный, поехалВести собрать о тебе, – существуешь ты где-нибудь, нет ли".И, отвечая богине, сказал Одиссей многоумный:"Зная всю правду, зачем же ее ты ему не сказала?Не для того ль, чтоб и он натерпелся страданий, скитаясьПо беспокойному морю, добро ж его ели другие?"Снова сказала ему совоокая дева Афина:"Пусть чрезмерно тебя забота о нем не тревожит,Я ведь сама провожала его, чтобы добрую славуЭтой поездкой добыл он. Без всяких лишений, спокойноВ доме Атрида сидит он и все в изобильи имеет.Юноши, правда, его стерегут в корабле чернобоком,Злую погибель готовя ему на возвратной дороге.Но ничего не случится такого. Земля в себя раньшеМногих возьмет женихов, что богатства твои поедают".Так сказав, к Одиссею жезлом прикоснулась Афина.Сморщилась тотчас на членах упругих прекрасная кожа,Череп от русых волос обнажился; и все его телоСделалось сразу таким, как у самого дряхлого старца.Мутными стали глаза, такие прекрасные прежде.Тело рубищем скверным одела его и хитоном —Грязным, рваным, насквозь прокоптившимся дымом вонючим.Плечи покрыла большою облезлою шкурой оленьей.Палку в руки дала Одиссею и жалкую сумку,Всю в заплатах, в дырах, и перевязь к ней из веревки.Так сговорившись, они разошлися. Афина в прекрасныйЛакедемон понеслась, чтоб вернуть Одиссеева сына.

ПЕСНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Он же пошел каменистой тропинкою вверх от заливаЧерез лесистые горы, туда, как Афина сказала,Где божественный жил свинопас, о делах господинаПекшийся более всех домочадцев, рабов Одиссея.Он застал свинопаса сидящим в сенях. ПростиралсяДвор перед ним широкий на месте, кругом защищенном.Хижину всю окружал он. В небытность хозяина двор тотОгородил для свиней свинопас, камней натаскавши,У госпожи не спросясь, не спросясь и у старца Лаэрта.Дикие груши венчали забор тот высокий из камня.Крепким, густым частоколом из кольев дубовых обнес онВсюду снаружи забор, от черной коры их очистив.А за забором, внутри, двенадцать закут он настроил,Тесно одну близ другой, для ночевки свиней. В те закутыПо пятьдесят запиралось привыкших по грязи валятьсяМаток свиных. А самцы-кабаны ночевали снаружи,Много поменьше числом: на пиры женихов боговидныхСколько уж было зарезано их! Свинопас ежедневноСамого лучшего им доставлял кабана из жирнейших.Триста их шестьдесят кабанов налицо оставалось.Звероподобные псы там лежали, свиней охраняя, —Четверо. Выкормил их свинопас, над мужами начальник.Сам к ступням он своим подошвы прилаживал, резалИх из кожи бычачьей прекрасного цвета. ДругиеВсе пастухи по полям разошлись со свиными стадами,Трое. Четвертому он принужден был отдать приказаньеВ город к надменным пойти женихам и свинью привести им,Чтобы, ее заколов, насытили дух они мясом.Вдруг, увидав Одиссея, сбежалися шумно собаки,Лаем дающие знать о себе. Одиссей перед нимиБлагоразумно присел, но из рук его выпала палка.Тут он позорную боль испытал бы в своем же владеньи,Но свинопас, на проворных ногах поспешая на помощь,Кинулся вон из сеней. Из рук его выпала кожа.Грозно крича на собак и часто бросая камнями,Стаю он разогнал и так обратился к владыке:"Чуть тебя, было, старик, не порвали внезапно собаки!То-то бы этим доставил ты мне и стыда и позора!Много мне боги других уж скорбей ниспослали и стонов.Вот я сижу, о владыке своем богоравном горюю,А кабанов ведь кормлю, чтобы их поедали другие!Мой же хозяин голодный, по пище тоскуя, блуждаетПо городам где-нибудь и по землям людей чужедальних,Если он еще жив и видит сияние солнца.Следуй за мною, старик, зайдем-ка под кров мой, чтоб сам ты,Пищей насытивши дух и вином, рассказал мне, откудаТы происходишь, какие пришлось тебе вытерпеть беды".В хижину тут свинопас божественный ввел Одиссея.Введши, его посадил. Набросал зеленеющих веток.Шкурой косматой козла бородатого сверху застлал их,Бывшей постелью ему. И радость взяла Одиссея,Что свинопас его так принимает, и слово сказал он:"Дай тебе Зевс и другие бессмертные боги, хозяин,Все, чего ты желаешь, что так меня принял радушно!"Так, ему отвечая, Евмей-свинопас, ты промолвил:"Если б и хуже тебя кто пришел, не посмел бы я, странник,Гостем моим пренебречь. От Зевса приходит к нам каждыйСтранник и нищий. Хоть я и немного даю, но с любовью.Нам, рабам, поступать невозможно иначе: всегда мыВ страхе бываем, когда хозяева власть получаютНовые. Боги домой воротиться тому не судили,Кто сердечно меня бы любил и имущество дал бы —Дом, и участок земли, и желанную многим супругу,Все, чем хороший хозяин раба своего одаряет,Если он честно работал и боги ему помогали.Так и мои процветают дела, при каких состою я.Если б состарился здесь он, то многим меня наградил бы!Но – погиб он, как пусть бы погибло отродье ЕленыВсе целиком, ибо многим она сокрушила колени!Он ведь тоже пошел, Агамемнона честь защищая,На Илион многоконный, чтоб против троянцев сражаться".Так Одиссею сказал свинопас и, хитон подпоясав,Быстро к закутам пошел, где стада поросят находились.Выбравши двух, он понес их оттуда, обоих зарезал,Их опалил, разрубил и, на вертелы части наткнувши,Сварил, понес к Одиссею и гостю горячее мясоПодал на вертелах, ячной мукою куски пересыпав.После медвяным вином деревянную чашу наполнил,Сам против странника сел и, его приглашая, промолвил:"Ну-ка, поешь, что для нас, для рабов, полагается, странник!Вот поросятинки съешь! Кабанов женихи поедают.Кары они не боятся, не знают и жалости в сердце.Дел нечестивых, однако, не любят блаженные боги;Добрые действия ценят они у людей, справедливость.Даже недобрые люди, которые рыщут повсюдуПо чужедальним краям, и Зевс им добычу дарует,И, нагрузив корабли, в отчизну свой путь они держат, —Сильный страх наказанья и к ним забирается в сердце.Этим же что-то известно, какой-то божественный голосИм возвестил, что хозяин погиб, – и они не желаютНи сватовства, как прилично, вести, ни к себе возвратиться,А преспокойно достатки его поедают без счета.Сколько дней и сколько ночей существует у Зевса, —По голове или по две они никогда не зарежут.Также вино истребляют они совершенно без меры.Было скота у него без числа. Средь мужей благородныхСтолько никто не имел ни в Итаке самой, ни на черномМатерике. Даже двадцать мужей, если вместе их взять всех,Столько богатств не имели. Я все их тебе перечислю.На материк ты пойдешь – по двенадцать его там коровьихМожешь стад увидать, свиных, овечьих и козьих.Их и чужие пасут и рабы самого господина.А на Итаке – в конце ее самом – пасется вразброскуКозьих одиннадцать стад под надзором мужей превосходных.Поочередно они пригоняют козла ежедневноВ город, из жирных козлов отобрав, кто покажется лучше.Я же этих свиней тут пасу, охраняю от бедствийИ, наилучшую выбрав, ее женихам посылаю".Так говорил он, а гость ел мясо усердно. И жадноПил. И молчал, женихам истребление в мыслях готовя.После того как поел и дух укрепил себе пищей,Чашу свою Одиссей вином искрометным наполнилИ протянул свинопасу. И тот ее с радостью принял.Гость к нему со словами крылатыми так обратился:"Друг мой, скажи ты мне, кто этот муж, что тобою владеет,Столь несметно богатый и мощный, как ты утверждаешь?Ты говоришь, что за честь Агамемнона в Трое погиб он.Кто он, скажи мне. Быть может, его мне встречать приходилось.Знает один только Зевс и другие бессмертные боги,Не сообщу ли о нем я чего: ведь скитался я много".Так отвечал свинопас, начальник мужей, Одиссею:"Нет, старик, ни один, с вестями сюда приходящий,Веры не должен внушать бы ни сыну его, ни супруге.Вечно бродяги, в надежде на лакомый кус и подарки,Нагло ей лгут, не желая ни слова правдивого молвить.Кто бы из этих бродяг на Итаку сюда ни явился,Тотчас приходит к моей госпоже и без устали врет ей.Та же его угощает и слушает жадно рассказы,Тяжко печалится сердцем, и с век ее падают слезы,Как то обычно для жен, потерявших мужей на чужбине.Стал бы, старик, ты и сам мастерить всевозможные сказки,Если бы плащ и хитон кто-нибудь тебе дал, чтоб одеться.Нет, наверно давно уж собаки и быстрые птицыКожу содрали с костей у него, и душа отлетела!Либо он рыбами съеден морскими, а кости на взморьеВ месте безвестном лежат, и песком занесло их глубоким.Так он там и погиб. Друзьям же остались печалиВсем, а особенно мне. Нигде уж иметь не придетсяДоброго мне господина такого, куда б ни пошел я, —Если бы даже к отцу и к матери снова явилсяВ дом, где я родился, где когда-то был выкормлен ими.Даже об них я не столько печалюсь, хоть очень хотел бы,В крае родном побывав, увидать их своими глазами.Лишь об одном Одиссее тоскую я здесь непрерывно.Просто по имени звать, хоть и нет его здесь, не дерзаю:Слишком меня он любил и сердцем болел непрестанно.Милым его я всегда называю, хоть он и далеко!"Снова, ему отвечая, сказал Одиссей многостойкий:"Друг мой! Так как ты все отрицаешь и очень уверен,Что Одиссей не вернется, и дух твой всегда недоверчив…Я, однако, не просто скажу, а с великою клятвой:Он вернется домой! Награду ж за добрую весть мнеДашь ты, как только вернется обратно и вступит он в дом свой.Платье прекрасное – плащ и хитон – ты тогда мне подаришь.Раньше я ничего не приму, хоть и очень нуждаюсь.Мне ненавистны настолько ж, насколько ворота Аида,Люди, которых нужда беззастенчиво лгать заставляет.Будь мне свидетелем Зевс, потом этот стол твой радушный,Этот очаг Одиссеев, к которому я сейчас прибыл, —Все совершится воистину так, как тебе говорю я:В этом году еще к вам Одиссей, ты увидишь, вернется!Только что на небе месяц исчезнет и сменится новым,В дом он вернется к себе и жестоко расправится с теми,Кто унижает супругу его и блестящего сына".Так, Евмей свинопас, ему отвечая, сказал ты:"Ни награжденья тебе я не дам за хорошие вести,Ни Одиссей к нам, старик, не вернется домой. Но спокойноПей, и начнем говорить о другом. А об этом не нужноНапоминать мне. Печаль неизбывная мне заполняетСердце, как только мне кто о хозяине добром напомнит.Нет, оставим-ка клятвы! Вернется ли, нет ли в ИтакуЦарь Одиссей к нам, как все бы желали мы – я, Пенелопа,Старый Лаэрт и подобный богам Телемах, – но печалюсьЯ неутешно о сыне теперь, что рожден Одиссеем, —О Телемахе. Как нежная отрасль богами взращен он.Я уже думал, что станет отца своего он не хужеМежду другими мужами осанкой и видом прекрасным,Но повредил рассудительный дух его – бог ли какой-тоИль человек: он поехал собрать об отце своем вестиВ Пилос священный. Его возвращения в тайной засадеЗнатные ждут женихи, чтобы совсем уничтожить в ИтакеДаже и имя рода Аркейсия, равного богу.Будет, однако, о нем: все равно, попадется ли он имИль ускользнет, и над ним прострет свою руку Кронион.Ты же, старик, расскажи мне теперь о твоих злоключеньях,И расскажи обо всем совершенно правдиво, чтоб знал я:Кто ты? Родители кто? Из какого ты города родом?И на каком корабле ты приехал, какою дорогойК нам тебя в гости везли корабельщики? Кто они сами?Ведь не пешком же сюда, полагаю я, к нам добрался ты".Вот что, ему отвечая, сказал Одиссей многоумный:"Я на это тебе совершенно правдиво отвечу.Если б мы оба с тобой запаслись на довольное времяПищей и сладким питьем и, пируя все дни безмятежно,В хижине этой сидели, другим предоставив работать, —То и тогда нелегко бы в течение целого годаБыло бы мне рассказать о моих тебе муках душевных, —Сколько их всех перенес я по воле богов олимпийских!С гордостью это скажу: из пространного Крита я родом.Мужа богатого сын. Родилося и выросло в доме.Много также других сыновей от законной супруги.Мать же моя не законной была – покупною рабыней.Но относился ко мне как к законнорожденному сынуСын Гилаков Кастор, и отцовством его я хвалюся.Он в то время на Крите, как бог, почитался народом,Был богат и удачлив, имел сыновей достославных.Керы смерти, однако, пришли, и в обитель АидаИми он был унесен. Имущество все поделилиГордые дети его, меж собой жеребьевку устроив.Мне же не дали почти ничего, только дом уделили.В жены, однакоже, дочь богатых людей мне досталасьЗа добродетель мою, ибо не был умом я ничтожен,Не уклонялся от битв… Теперь это все миновало!..Все же, взглянув на жнивье, по нему без труда ты узнаешь,Что там за нива была: извели меня только несчастья.Дерзкой отвагой меня одарили Арес и Афина.С силой ряды прорывал я. Храбрейших товарищей выбрав,С ними в засаду я шел, беду для врагов замышляя.Мыслью о смерти мое никогда не тревожилось сердце.Первым бросаясь вперед, поражал я копьем моим острымВ поле противника, мне уступавшего ног быстротою.Был таким я в боях. Полевых же работ не любил я,Как и домашних забот, процветание детям несущих.Многовесельные были всегда корабли мне желанны,Битвы, и гладкие копья, и острые медные стрелы.Грозные ужасы эти, других приводящие в трепет, —Мне они нравились. Боги любовь к ним вложили мне в сердце.Люди несходны: те любят одно, а другие – другое.Прежде еще, чем ахейцев сыны появились под Троей,Девять уж раз на судах быстроходных с мужами ходил яВ страны мужей чужеземных. И там добывал я немало:Много и сам выбирал из добычи, по жребию такжеМногое мне доставалось. И дом у меня умножался.Страх и почтение стал вызывать я повсюду на Крите.После ж того как Зевес протяженно гремящий замыслилГибельный этот поход, колени расслабивший многим,Славному Идоменею и мне с ним поручено былоК Трое вести корабли. Отказаться никак не возможноБыло бы мне: пересуды и толки пошли бы в народе.Девять лет мы, ахейцев сыны, воевали под Троей.В год же десятый, как город высокий Приама мы взяли,Морем домой мы отплыли, и бог всех ахейцев рассеял.Мне, несчастному, злое замыслил Кронид-промыслитель.Месяц лишь дома провел я с детьми и с законной женою,Радуясь сердцем на них, на богатства мои. А чрез месяцВдруг потянуло меня в Египет поехать, хорошихВ путь заготовив судов и товарищей взяв богоравных.Девять судов снарядил я. Народ собирался недолго.Шесть после этого дней они у меня непрерывноПир пировали. И жертвенный скот доставлял в изобильиЯ и для жертвы богам и на пищу товарищам милым.В день же седьмой, взойдя на суда, от пространного КритаМы при попутном поплыли стремительном северном ветре.Как по теченью, легко мы неслись. Никаких поврежденийНе потерпели суда. Безопасны, спокойны, сиделиМы на скамьях. Рулевые и ветер суда направляли.Дней через пять мы достигли прекрасных течений Египта.Там, на Египте-реке, с кораблями двухвостыми стал я.Прочим спутникам верным моим приказал я на берегВытащить все корабли и самим возле них оставаться,А соглядатаев выслал вперед, на дозорные вышки.Те же в надменности духа, отваге своей отдаваясь.Ринулись с вышек вперед, прекрасные нивы египтянОпустошили, с собой увели их супруг и младенцев,Их же самих перебили. До города крики достигли.Крики эти услышав, египтяне вдруг появилисьС ранней зарею. Заполнилось поле сверканием меди,Пешими, конными. Зевс-молнелюбец трусливое бегствоВ сердце товарищам бросил. Никто не посмел оставаться.Ставши лицом ко врагу. Отовсюду беда нам грозила.Многих из нас умертвили они заостренною медью,Многих живьем увели, чтоб трудились на них подневольно.Мне же в сердце вложил сам Зевс такое решенье.О, почему не настиг меня смерти погибельный жребийТам же, в Египте! Готовилось мне уже новое горе!Прочно сработанный шлем немедленно снял с головы я,Снял и щит свой с плеча, копье медноострое бросил,Кинулся быстро навстречу царевым коням и колениНачал царю целовать. Меня пожалел, защитил онИ, проливавшего слезы, увез к себе в дом в колеснице.Многие смерти меня порывались предать, набегаяС острыми копьями. Злы на меня они были безмерно.Но защитил меня царь, трепеща перед гневом Кронида —Гостеприимца, который жестоко карает нечестье.Семь непрерывно я пробыл там лет, и немало сокровищМежду египтян собрал. Давали они мне охотно.После того же как год и восьмой, приближаясь, пришел к нам,Прибыл в Египет тогда финикиец коварный и лживый,Плут, от которого очень немало людей пострадало.Умною речью меня убедил он, чтоб с ним в ФиникиюВсе мы отправились, где у него и дома и богатства.Жил я там у него в продолжение целого года.Месяц один за другим протекал, и дни убегали,Год свой круг совершил, и снова весна воротилась.В Ливию взял он меня на своем корабле мореходном,Выдумав, будто затем, чтоб помочь ему груз переправить,Вправду ж затем, чтоб меня там продать за огромную плату.Хоть и предчувствовал я, но все ж поневоле поехал.Быстро корабль наш бежал под Бореем прекрасным и сильным.Мимо Крита он плыл. Но Зевс им задумал погибель:После того как оставили Крит позади мы и большеНе было видно земли никакой, а лишь небо да море,Черную тучу внезапно простер молневержец КронионНад кораблем нашим полым. И море под ней потемнело.Бешено Зевс загремел и молнию бросил в корабль наш.Молнией Зевса сраженный, в волнах наш корабль закрутился.В воздухе серой запахло. Попадали спутники в море.Словно вороны, вокруг корабля они стаей носилисьВ бурных волнах. Божество возвращенья домой их лишило.Мне же Зевс – от ужаса сам я совсем растерялся —От корабля черноносого мачту огромную в рукиБыстро подсунул, чтоб мог я несчастья еще раз избегнуть.К ней я прильнул, и меня подхватили губящие ветры.Девять носился я дней, на десятый же, черною ночью,В землю феспротов меня пригнали огромные волны.Был радушно я принят царем их, героем Федоном, —Даром. Набрел на меня его сын, когда на песке я,Окоченевший, лежал, смиренный усталостью смертной.Под руку взял он меня и довел до отцовского дома.В доме он тотчас вручил мне и плащ и хитон, чтоб одеться.Об Одиссее я там услыхал. Федон сообщил мне,Что Одиссей у него здесь гостил по дороге в отчизну.Мне и богатства, какие собрал Одиссей, показал он:Золото, медь и железо, для выделки трудное. ЭтоДесять могло бы кормить поколений у мужа иного, —Столько в дому у него лежало сокровищ владыки.Про Одиссея ж сказал, что сам он в Додону поехал,Чтоб из священного дуба услышать вещание Зевса:Как вернуться ему на тучные земли Итаки, —Явно ли, тайно ли, раз он так долго на родине не был?Мне самому поклялся он, свершив возлияние в доме,Что и корабль уже спущен и люди совсем уж готовы,Чтоб отвезти Одиссея в желанную землю родную.Раньше, однако, меня он отправил. Случайно в то времяЕхал феспротский корабль в Дулихий, богатый пшеницей.Им поручил он меня доставить к владыке АкастуБережно. Злая, однакоже, мысль в отношеньи меня имСердце прельстила… До грани мои не дошли еще беды!Только что наш мореходный корабль от земли удалился,Тотчас замыслили мне они рабские дни приготовить.Всю одежду с меня – и плащ и хитон мой – сорвали,Бросив на плечи другой мне хитон и дрянные лохмотьяРваные – видишь и сам ты теперь их своими глазами.Вечером прибыл корабль к издалека заметной Итаке.Тут связали они в корабле прочнопалубном крепкоПрочно сплетенной веревкой меня. Торопливо спустилисьНа берег сами и ужинать стали близ самого моря.Сами боги, однако, веревки на мне развязалиОчень легко. К голове лохмотья свои привязавши,По рулевому веслу с корабля я спустился и в водуГрудь погрузил. И, руками обеими гладь рассекая,Поплыл. Скоро я был уж далеко от них и из моряВышел, где в роще цветущей кустарник густой простирался.Там я, приникши, лежал. Они невдали пробегали,Громко крича. Наконец показалося им бесполезнымДальше искать. Воротились обратно они на корабль свой.Сами бессмертные боги меня от погони укрылиОчень легко. И меня привели они прямо к жилищуМужа разумного. Видно, не время еще умирать мне!"Так, ему отвечая, Евмей свинопас, ты промолвил:"Сильно меня взволновал ты, меж странников самый несчастный,Все рассказавши, и как ты страдал и как ты скитался!Про Одиссея же, думаю я, рассказал ты неправду,Разубедить меня в этом не сможешь. И что за охотаТак тебе на ветер врать? Прекрасно и сам ведь я знаю:Мой не вернется хозяин. Жестоко его ненавидятБоги: его укротили они не в бою средь троянцев,Не на руках у друзей он скончался, с войны воротившись.Был бы насыпан тогда всеахейцами холм над умершим,Сыну б великую славу на все времена он оставил.Ныне ж сделался он бесславной добычею Гарпий.Уединенно я возле свиней тут живу. Не хожу яВ город, – разве когда Пенелопа разумная в дом свойМне явиться велит, чтоб пришедшие вести послушать.Гостя обсевши, его засыпают вопросами жадноТе, кто от сердца скорбит об отсутствии долгом владыки,Также и те, кто богатства его поедает бесплатно.Мне ж эти спросы-расспросы немилы с тех пор, как однаждыЛживым рассказом своим обманул меня муж-этолиец.Он человека убил, по различнейшим землям скитался,В дом мой пришел, и его я радушно, как странника, принял.С Идоменеем на Крите он будто б видал Одиссея.Там свои корабли он чинил, поврежденные бурей.Он уверял, что иль к лету, иль к осени к нам он вернется,Много сокровищ везя, и товарищи все его с ним же.Раз уж, несчастный старик, и тебя божество мне послало,Ложью мне не мечтай угодить, не морочь головы мне.Я тебя не за это почту, не за это привечу,Но о тебе сожалея и Зевса страшась гостелюбца".Так свинопасу в ответ сказал Одиссей многоумный:"Вот до чего ведь в груди у тебя недоверчиво сердце!Не убедить мне тебя. Даже клятвой тебя я не сдвинул!Ну, так давай заключим договор, и пускай нам обоимВечные боги, владыки Олимпа, свидетели будут:Если в жилище свое сюда господин твой вернется,В плащ ты оденешь меня и в хитон и доставишь возможностьМне на Дулихий попасть, куда собрался я поехать.Если же он, вопреки утвержденьям моим, не вернется,Слуг собери и вели им с высокой скалы меня сбросить,Чтоб ни один попрошайка вперед не посмел надувать вас".Так Одиссею в ответ свинопас божественный молвил:"Странник, хорошую б славу меж всеми людьми получил яЗа добродетель свою – и теперь и в грядущее время, —Если бы, в дом свой приняв и гостинцев тебе подаривши,Вслед бы за этим тебя умертвил я и духа лишил бы!С чистым бы сердцем тогда я молился Крониону-Зевсу!..Ужинать время. Скорей бы товарищи с поля вернулись!Вкусный ужин тогда мы в хижине здесь приготовим".Так Одиссей и Евмей меж собою вели разговоры.Скоро пришли со своими стадами мужи-свинопасы.Стали свиней для ночевки они загонять. С несказаннымВизгом и хрюканьем свиньи, тесняся, вбегали в закуты.Кликнув товарищей, так свинопас им божественный молвил:"Дайте-ка борова нам пожирнее! Его я зарежу,Чтоб угостить чужеземца. А с ним угостимся и сами!..Из-за свиней белозубых немало трудов тут несем мы.Все же наши труды, не платя, поедают другие!"Кончивши, начал колоть он дрова некрушимою медью.Был приведен пятилетний от сала лоснящийся боров.Близ очага пастухи поместили его. Свинопас жеНе позабыл о бессмертных: имел он хорошие мысли.Волосы срезал со лба белозубого борова, бросилИх, как начатки, в огонь и всем помолился бессмертным,Чтобы вернулся в отчизну к себе Одиссей многоумный.Борова после того он дубовым поленом ударил.Прочь отлетела душа. Прикололи его, опалили,Быстро рассекли на части. Тогда свинопас, по кусочкуМяса сырого от каждого члена на жир положивши,Все это бросил в огонь, посыпав ячменной мукою.Прочее все на куски разделили, наткнули на прутья,Сжарили их осторожно и, с прутьев потом поснимавши,Кучею бросили их на столы. Свинопас же поднялсяМясо делить: он обычаев был знатоком превосходным.На семь частей разделив, разложил он готовое мясо.Часть одну отложил, помолившись, для нимф и Гермеса,Сына Майи, а прочие шесть поделил меж сидевших.А Одиссею длиннейшей хребетною частью кабаньейЧесть особо воздал и порадовал сердце владыке.Громко к нему обратясь, сказал Одиссей многоумный:"О, если б стал ты, Евмей, родителю нашему ЗевсуСтолько же милым, как мне, что такой мне почет воздаешь ты!"Ты, Евмей свинопас, ему отвечая, промолвил:"Ешь-ка, странный мой гость, и тем, что стоит пред тобою,Дух услаждай свой. Одно нам дает, а другого лишаетБог по воле своей и желанию: все ведь он может".В жертву вечно живущим богам принес он начаткиИ, совершив возлиянье из чаши вином искрометным,Чашу вручил Одиссею и сел перед собственной долей.Хлеб разделил между ними Месавлий, которого куплейСам свинопас приобрел в небытность хозяина дома,У госпожи не спросясь, не спросясь и у старца Лаэрта.Он за собственный счет его приобрел у тафосцев.Руки немедленно к пище готовой они протянули.После того как желанье питья и еды утолили,Хлеб Месавлий убрал. Насытившись мясом и хлебом,Все пастухи поднялись и стали ко сну собираться.Ночь плохая пришла, без луны. Дождил непрерывноЗевс. И западный ветер ярился, всегда дожденосный.И сказал Одиссей, испытать свинопаса желая,Не принесет ли ему он плаща – иль с себя его снявши,Или с кого из других: ведь о госте он пекся усердно."Слушай, Евмей, и послушайте все вы, товарищи! ДеломЯ перед вами одним похвалиться желаю. РазумМне замутило вино. Заставляет оно и разумныхПеть, блаженно смеяться, пускаться в веселую пляскуИ говорить про такое, про что помолчать надлежало б.Раз я, однако, уж начал болтать, то все расскажу вам.О, если б молод я был и был бы силен, как в то время,Как мы под Троей засаду устроили целым отрядом!Были вождями отряда того Одиссей с Менелаем,Третьим начальником был там и я, по их приглашенью.После того как к высоким стенам городским подошли мы,В частом кустарнике мы залегли, от стены недалеко,Средь камышей на болоте, припавши к земле под щитами.Ночь плохая пришла. Морозистый северный ветерДул на землю. Из туч посыпался клочьями шерстиСнег, и щиты хрусталем от мороза подернулись тонким.Все остальные, имея с собой и плащи и хитоны,Спали себе преспокойно, щитами покрыв себе плечи.Я же, туда отправляясь, товарищам плащ свой оставил.Глупость я сделал, не думал, что мерзнуть мне ночью придется,А захватил только щит на дорогу да пояс блестящий.Ночи была уж последняя треть, и созвездья склонились.Тут я сказал Одиссею, лежавшему рядом со мною,Локтем его подтолкнув, – и меня он мгновенно услышал;– Богорожденный герой Лаэртид, Одиссей многохитрый!Мне в живых уж не быть близ тебя! Одолел меня холод.Нет плаща у меня. Злой бог меня надоумилТолько в хитоне пойти. А сейчас наступила вдруг стужа.Так говорил я. И вот что в уме своем тут он придумал, —Был всегда он таков, – и в разумных советах и в битвах.Близко ко мне наклонясь, прошептал он мне в самое ухо:– Тише! Молчи, чтоб какой-нибудь нас не подслушал ахеец! —Голову после того рукою подпер и промолвил:– Слушайте! Нынче, друзья, божественный сон мне явился.Слишком далеко зашли мы от наших судов. Не пойдет лиКто к Агамемнону, сыну Атрея, владыке народов,Чтобы побольше товарищей к нам он отправил на помощь? —Сын Андремонов Фоант, слова Одиссея услышав,С места поспешно вскочил, пурпурный плащ с себя скинулИ побежал к кораблям. А я в его плащ завернулсяИ с наслажденьем проспал до восхода зари златотронной.О, если б молод я был и был бы силен, как бывало!Кто-нибудь дал бы наверно теперь мне на стойбище этомПлащ – из почтенья к делам удальца, из радушия к гостю.Нынче же всякий меня презирает за эти лохмотья!"Ты, Евмей свинопас, в ответ Одиссею промолвил:"Был прекрасен, старик, рассказ твой, услышанный нами.Кстати все были слова. Ни единого лишнего слова.Ты ни в одежде нужды не увидишь, ни в чем-либо прочем,Что несчастливцам обычно дают, о защите молящим, —Нынче. Но завтра опять на тебе затрясутся лохмотья.Нет у нас много плащей, не имеется лишних хитонов,Чтобы одеть тебя здесь: по одной мы имеем одежде.После того как обратно воротится сын Одиссеев,Сам он и плащ тебе даст и хитон, чтобы мог ты одеться,И отошлет, куда тебя дух понуждает и сердце".Так сказал он и встал, кровать к очагу пододвинул,Мягких шкур на нее набросал и овечьих и козьих.Лег Одиссей на постель. Покрыл свинопас его сверхуТеплым широким плащом, который имел наготове,Чтоб надевать, если вдруг жестокая стужа настанет.Так уложил свинопас Одиссея. Вокруг улеглисяПрочие все пастухи молодые. Не по сердцу былоЛишь свинопасу меж них ночевать, от свиней в отдаленьи.Стал он сбираться наружу идти. Одиссею приятноБыло, что так без него об его он хозяйстве печется.Острый меч он сперва на крепкие плечи набросил,В плащ оделся густой и косматый в защиту от ветра,Шкуру козла, большого и сытого, сверху накинулИ, захвативши копье, чтоб от псов и мужей защищаться,В место пошел ночевать, где его белозубые свиньиСпали под сводом скалы, защищенным от ветра Борея.

ПЕСНЬ ПЯТНАДЦАТАЯ

В Лакедемон прибыла, хоровыми площадками славный,Дева Афина, чтоб сыну царя Одиссея напомнитьО возвращеньи домой и понудить скорее покинутьЛакедемон. Телемах и Несторов сын благородныйОба ночь проводили в сенях Менелаева дома.Мягким объятого сном застала она Несторида.Но Телемахом живительный сон не владел совершенно.Скорбь о милом отце всю ночь ему спать не давала.Близко став перед ним, сказала богиня Афина:"Нехорошо, Телемах, от дома вдали находиться!Дома имущество бросил ты все и людей, бесконечноНаглых. Съедят, берегись, они все у тебя достоянье,И бесполезным окажется путь, совершенный тобою.Ты попроси Менелая тебя отпустить поскорее,Чтобы ты дома еще безупречной застал Пенелопу.Уж и отец и родимые братья ее убеждаютЗа Евримаха идти. Подарками он превосходитВсех остальных женихов и выкуп готов увеличить.Как бы не стала из дома добро выносить Пенелопа.Знаешь и сам хорошо, какое у женщины сердце:Думает больше, чтоб дом у нового мужа устроить.Что же до прежних детей и умершего первого мужа,Больше не помнит о них и знать ничего не желает.Так воротись же домой и надзор поручи за деламиТой рабыне, какую сочтешь наилучшей, покудаВечные боги тебе не укажут супруги прекрасной.Слово другое тебе я скажу, и прими его к сердцу:Средь женихов наиболе отважные в тайной засадеЖдут в проливе тебя меж Итакой и Замом скалистым,Злую погибель готовя тебе на возвратной дороге.Но ничего не случится такого. Земля в себя раньшеМногих возьмет женихов, что богатства твои поедают.Все ж с кораблем от обоих держись островов в отдаленьи,Мимо их ночью пройди. Пошлет тебе ветер попутныйТо божество, что стоит при тебе и тебя охраняет.После того как доедешь до первого мыса Итаки,В город отправь и товарищей всех и корабль равнобокий.Сам же прежде всего к свинопасу отправься, которыйВаших свиней стережет. Он привержен тебе неизменно.Там ты ночь проведешь. А ему прикажи без задержкиВ город пойти к Пенелопе разумной и весть сообщить ей,Что невредимым обратно из Пилоса ты воротился".Так сказав, на высокий Олимп удалилась Афина.Быстро тогда Несторида из сладкого сна пробудил он,Пяткой толкнувши его, и с речью к нему обратился:"Эй, проснись, Несторид! Запряги-ка коней быстроногих,Их под ярмо подведя, чтоб могли мы пуститься в дорогу".Но Несторид Писистрат, ему возражая, ответил:"Как бы с тобой, Телемах, ни спешили мы, все ж невозможноЕхать чрез темную ночь. Заря ведь совсем уже близко.Лучше тебе подождать, чтоб дары положил в колесницуСлавный копьем Менелай, герой Атреид благородный,И отпустил нас домой, напутствовав ласковой речью.В памяти будет на все времена оставаться у гостяГостеприимный хозяин, его принимавший радушно".Только успел он сказать и пришла златотронная Эос.Близко к гостям подошел Менелай могучеголосый,Вставший с постели, в которой с Еленою спал пышнокосой.Только его увидал возлюбленный сын Одиссеев,Тело себе он облек блистающим ярко хитоном,Плащ на могучие плечи накинул, просторный и длинный,Вышел вон из сеней навстречу ему и промолвил:"Богом взращенный Атрид Менелай, повелитель народов!Уж отпусти ты меня в отчизну мою дорогую,Уж порывается дух мой домой поскорее вернуться!"Звучноголосый тогда Менелай Телемаху ответил:"Милый сын Одиссея-владыки, подобного богу:Я тебя здесь, Телемах, задерживать долго не буду,Раз ты уехать желаешь. И сам негодую на тех яГостеприимных людей, которые любят чрезмерноИ ненавидят чрезмерно. Во всем предпочтительна мера.Нехорошо и к отъезду гостей понуждать против воли,Нехорошо и удерживать тех, кто желает уехать.Гость к тебе в дом – принимай; если хочет уйти – не препятствуй…Но погоди, я подарки тебе положу в колесницу.Ты осмотри их, а женщинам я повелю приготовитьВам обед из запасов, какие имеются в доме.Слава и блеск для меня и польза для вас, если обаСытые двинетесь вы в просторы земли беспредельной.Если же хочешь объездить Элладу, проехать чрез Аргос,Спутником сам тебе буду; лишь дай мне запрячь колесницу.Многих людей, города покажу я. Никто не отпуститНас с пустыми руками, а даст кое-что нам с собою —Или котел, иль прекрасный какой-нибудь медный треножник,Или из золота чашу, иль пару выносливых мулов".Так Менелаю в ответ Телемах рассудительный молвил:"Богом взращенный Атрид Менелай, повелитель народов!Мне бы хотелось вернуться к себе. Уезжая из дома,Все достоянье мое оставил я там без надзора.Как бы, стараясь отца разыскать, и сам не погиб яИли б в дому у меня не погибли большие богатства!"Это едва услыхал Менелай могучеголосый,Тотчас супруге своей и рабыням велел приготовитьИм обильный обед из запасов, имевшихся в доме.Тут к Менелаю Атриду приблизился вставший с постелиЕтеоней, Боефоем рожденный: он жил недалеко.Царь ему поручил огонь разложить и поджаритьМясо на вертеле. Тот, услыхавши, охотно исполнил.Сам же царь Менелай в покой благовонный спустился,Но не один. С ним вместе Елена пошла с Мегапенфом.После того как пришел, где богатства его находились,Взял двуручную чашу Атрид Менелай, Мегапенфу ж,Сыну, взять приказал кратер превосходной работы,Из серебра. К сундуку подошла в это время Елена.Много там пеплосов было узорных ее рукоделья.Выбрав один, понесла его свет между женщин Елена, —Самый большой и узорным шитьем наиболе прекрасный,Светом подобный звезде; на дне он лежал под другими.Выйдя, они к Телемаху пошли через комнаты дома,И Одиссееву сыну сказал Менелай русокудрый:"Пусть возвращенье домой, Телемах, как ты сердцем желаешь,Так и устроит тебе супруг громомечущий Геры!Дам я подарок, который давно уж лежит в моем доме,Самый прекрасный меж всеми подарками, самый почетный.Дам я в подарок тебе кратер превосходной работы;Из серебра он отлит, а края у него золотые.Сделан Гефестом. Его подарил мне Федим благородный,Царь сидонцев, когда его дом при моем возвращеньиВсех нас радушно покрыл. Кратер тот тебе подарю я".Так промолвил Атрид и вручил ему кубок двуручный.Дюжий меж тем Мегапенф принес на себе и поставилПред Телемахом на землю кратер, большой и блестящий,Из серебра. Подошла и прекрасная ликом Елена,Пеплос неся на руках, и, назвав Телемаха, сказала:"Этот подарок тебе от меня, возлюбленный сын мой!Вспомни Еленины руки, когда это платье наденетВ свадебный час многожданный невеста твоя. А покаместМатери дай его спрятать. А ты у меня возвращайся,Радуясь, в дом твой прекрасный и в милую землю родную".Так сказавши, вручила ему. Он с радостью принял.Взял Писистрат благородный подарки и все в колесничныйКузов сложил, с удивлением их перед тем оглядевши.В дом свой обоих гостей повел Менелай русокудрый.Все, войдя во дворец, расселись по креслам и стульям.Тотчас прекрасный кувшин золотой с рукомойной водоюВ тазе серебряном был перед ними поставлен служанкойДля умывания. После расставила стол она гладкий.Хлеб положила пред ними почтенная ключница, многоКушаний разных прибавив, охотно их дав из запасов.Мясо же Боефоид на части разрезал и роздал.Был виночерпием сын Менелая, покрытого славой.Руки немедленно к пище готовой они протянули.После того как желанье питья и еды утолили,Оба они – Телемах и Несторов сын благородный —Быстрых коней запрягли и, на пеструю став колесницу,Прямо от дома к воротам поехали портиком звонким.Следом за ними пошел Атрид Менелай русокудрый,Чашу держа золотую с искристым вином медосладкимВ правой руке, чтоб пустились в дорогу, свершив возлиянье.Пред колесницею стал и, приветствуя путников, молвил:"Радуйтесь, юноши! Также и Нестору, пастырю войска,Мой передайте привет! Со мною был добр, как отец, онВ те времена, как ахейцев сыны воевали под Троей".Так Менелаю в ответ Телемах рассудительный молвил:"Да, конечно, питомец Зевеса, – как только приедем,Все я ему сообщу, что сказал ты. О, если бы такжеЯ, возвратившись в Итаку и дома застав Одиссея,Мог и ему рассказать, с какою меня ты любовьюПринял, какие и сколько подарков с собою везу я!"Так говорил он. И вдруг орел над ними пронессяСправа. В когтях он держал огромного белого гуся.Был на дворе он им пойман. Мужчины и женщины следомС криком бежали. Орел, подлетев к колеснице, направоПеред конями метнулся. Они, как увидели это,В радость пришли, и в груди разгорелось у каждого сердце.Несторов сын Писистрат к Менелаю тогда обратился:"Зевсов питомец, владыка мужей, Менелай, объясни нам,Божие знаменье это к тебе ли относится, к нам ли?"Молча стоял Менелай, любимец Ареса, и думал,Как разъяснить без ошибки все то, что пред ними случилось.Но, упреждая его, сказала царица Елена:"Слушайте! Я истолкую, какое об этом имеютМнение боги и как, полагаю я, все совершится.Так же, как этот орел похитил домашнего гуся,С гор прилетевши, где сам родился и птенцов своих вывел,Так Одиссей, истомленный страданьями, много скитавшись,В дом свой вернется и месть совершит. А быть может, уж там он,Дома, и всем женихам насаждает ужасную гибель".Ей на это в ответ Телемах рассудительный молвил:"Если б решил это так супруг громомечущий Геры,Я бы и там у себя молился тебе, как богине!"Так сказавши, стегнул лошадей он. Стремительно кониС топотом громким помчались вперед через город к равнине.Целый день напролет, сотрясая ярмо, они мчались.Солнце тем временем село, и тенью покрылись дороги.Прибыли в Феры они и заехали в дом к Диоклею.Был он сын Ортилоха, рожденного богом Алфеем.Там они ночь провели, и он преподнес им гостинцы.Рано рожденная вышла из тьмы розоперстая Эос.Гости коней запрягли и, на пеструю став колесницу,Прямо от дома к воротам поехали портиком звонким.Там хлестнул лошадей Писистрат, и они полетели.В Пилос скоро приехали путники, в город высокий.К сыну Нестора с речью тогда Телемах обратился:"Не согласишься ли ты, Несторид, обещать мне исполнитьПросьбу мою? Ведь давно мы по дружбе отцовской стариннойГости друг другу. С тобою ровесники мы и годами.А с путешествием этим еще мы становимся ближе.Вон мой корабль! Ссади меня там. Не вези меня дальше.Как бы старик, я боюсь, меня угостить пожелавши,Не задержал у себя. А ехать мне нужно скорее".Так он сказал. Несторид обдумывать стал в своем духе,Как бы получше ему исполнить свое обещанье.Вот что, тщательно все обсудив, наилучшим признал он:Поворотил лошадей к кораблю быстроходному, к морю,Там на корму корабля подарки прекрасные вынес —Золото, платье и все, что дал Менелай Телемаху,И, ободряя его, слова окрыленные молвил:"Ну-ка, всходи поскорей на корабль, и товарищи также,Раньше, чем, в дом воротясь, обо всем старику расскажу я.Я хорошо это знаю – и сердцем и духом я знаю:Очень он духом настойчив, тебя ни за что не отпустит,Явится сам приглашать и навряд ли к себе возвратитсяВ дом без тебя. Но сердиться во всяком он случае будет".Так сказавши, погнал Писистрат лошадей густогривыхВ город пилосцев обратно и до дому скоро доехал.А Телемах, побуждая товарищей, так приказал им:"На корабле нашем черном готовьте, товарищи, снасти,Сами ж взойдем на корабль. Пора отправляться в дорогу".Так говорил он. Охотно приказу они подчинились,Быстро взошли на корабль и на лавки к уключинам сели.Он пред кормой корабельной молился Афине и жертвуЕй приносил. В это время к нему подошел незнакомец,Муж чужедальний. Бежал он из Аргоса, мужа убивши.Был прорицателем. Род же свой вел от Мелампа, которыйВ овцепитательном Пилосе некогда жил, выдавалсяМежду пилосцев других и богатством и домом прекрасным.Скоро в другую страну он уехал, бежав из отчизныПрочь от лихого Нелея, славнейшего между живущих.Многим его достояньем Нелей в продолжение годаСилой в то время владел, как Меламп у Филака в жилищеВ тяжких оковах лежал, большим подвергаясь страданьям:Дочь Нелея решил он добыть в ослеплении тяжком,Вложенном в сердце ему эриннией, грозной богиней.Керы, однако, избег он и в Пилос пригнал из ФилакиГромко мычащих коров. Отомстил он владыке НелеюЗа нехороший поступок его. Привел и супругуБрату любимому, сам же в другую страну удалился,В Аргос конебогатый: судьбой предназначено былоЖить ему в этой стране повелителем многих аргосцев.Там он женился и дом себе выстроил с кровлей высокой.Мощных сынов, Антифата и Мантия, на свет родил он.У Антифата же сын Оиклей родился крепкодушный.Амфиарай, возбудитель сражений, рожден Оиклеем.Всяческой был он любовью сердечно любим и КронидомИ Аполлоном. Однако не смог он достигнуть порогаСтарости: в Фивах его златолюбье жены погубило.Сына два у него родилось, Амфилох и Алкмаон.Мантий двух сыновей породил, Палифейда и Клита.Клит был похищен с земли златотронною Эос богинейИз-за его красоты, чтобы жил он в собраньи бессмертных.А Палифейда надменного сделал гадателем славнымПосле смерти отца Аполлон, дальнострельный владыка.Он в Гипересию жить переехал, с отцом не поладив.Там обитая, давал предсказания смертным он людям.Сын-то его к Телемаху тогда и приблизился. БылоФеоклимен ему имя. Свершал Телемах в это времяПеред кормой корабля возлиянье и жарко молился.Громко странник ему слова окрыленные молвил:"Так как, друг, приносящим тут жертву тебя застаю я,То ради жертвы молю, молю ради бога, а такжеРади твоей головы и голов твоих спутников верных, —Дай мне ответ на вопросы мои, ничего не скрывая:Кто ты? Родители кто? Из какого ты города родом?"Феоклимену в ответ Телемах рассудительный молвил:"Странник, отверну на это тебе совершенно правдиво.Я на Итаке рожден. Мой отец – Одиссей богоравный.Был им когда-то. Теперь же он гибелью злою постигнут.Вот почему в корабле чернобоком, товарищей взявши,Прибыл сюда я, чтоб вести собрать об отце запропавшем".Феоклимен боговидный в ответ Телемаху промолвил:"Так вот и я из отчизны, убив соплеменного мужа,В Аргосе конебогатом и братьев и сродников многоЕсть у него, и могущество их велико средь ахейцев.Гибель и черная Кера меня через них ожидала.Я убежал. И теперь мне судьба между смертных скитаться.Я умоляю тебя, возьми беглеца на корабль свой!Иначе будет мне смерть. За мною, как видно, погоня".Так на это ему Телемах рассудительный молвил:"Раз ты желаешь, отказа не будет тебе. ПоднимайсяК нам на корабль. А приедем, радушно приму тебя дома".Феоклимену ответивши так, Телемах от скитальцаПринял копье и его положил на помост корабельный,Также и сам поднялся на быстрый корабль мореходный,Сел на корме корабельной, а возле него поместилсяФеоклимен. Отвязали они судовые причалы.Тут Телемах, ободряя товарищей, им приспособитьСнасти велел, и они приказанью его подчинились.Мачту еловую разом подняли, внутри утвердилиВ прочном гнезде и ее привязали канатами к носу.Белый потом натянули ремнями плетеными парус.Благоприятный им ветер послала Паллада Афина.С бурною силой он дул сквозь эфир, чтоб как можно скорееПуть свой корабль совершал соленою влагою моря.Круны они миновали и ясные струи Халкиды.Солнце меж тем закатилось, и тенью покрылись дороги.Зевсовым ветром гонимый, шел к Феям корабль ТелемахаМимо Элиды священной, которой владеют епейцы.На острова Телемах корабль свой оттуда направил.Плыл к островам он и думал, погибнет ли там иль спасется.Оба, меж тем, Одиссей и с ним свинопас богоравныйВ хижине ужинать сели, а с ними мужи остальные.После того как желанье питья и еды утолили,Их спросил Одиссей, испытать свинопаса желая,Примет ли он его здесь и радушно предложит остатьсяВ хижине или ему предоставит отправиться в город:"Слушай, Евмей, и послушайте все вы, товарищи! В городЗавтра с рассветом хочу я пойти собирать подаянье,Чтобы не делать тебе и товарищам лишних убытков.Ты ж научи на дорогу и спутника дай мне, которыйВ город меня проводил бы. А там уже волей-неволейБуду бродить я один – не даст ли мне кто-нибудь хлебаИли глоточка вина. Я к дому пойду Одиссея.Много л мог бы вестей сообщить Пенелопе разумной.Я бы там и в толпу женихов замешался надменных.Яств у них много. Когда бы они пообедать мне дали,Я бы им тотчас прислуживать стал, в чем они пожелают.Я тебе прямо скажу – послушай меня и запомни:Благоволеньем Гермеса-вожатого, бога, которыйПрелесть и славу дает всевозможным трудам человека,Мало нашлось бы людей, кто б со мною поспорил в искусствеДров для топки сухих натаскать, топором наколоть их,Мясо разрезать, поджарить, напиток разлить из кратера —Все, что для знатных мужей худородные делают люди".В гневе сильнейшем ему, Евмей свинопас, ты ответил:"Что это, странник? Ну, как у тебя появилась такаяДикая мысль? Или хочешь ты там непременно погибнуть?Что вдруг тебе пожелалось в толпу женихов замешаться,Наглость которых, насилья к железному небу восходят!Знай, не такие, как ты, им служат, а все молодые;В новые все превосходно одеты плащи и хитоны;Головы смазаны маслом обильно, и лица прекрасны.Вот какие им служат. Столы же блестящие прямоЛомятся в доме от хлеба, от мяса, от вин медосладких.Нет, оставайся у нас. Собой никого не стеснишь ты.Будем и я и другие товарищи все тебе рады.После ж того как обратно воротится сын Одиссеев,Сам он и плащ тебе даст и хитон, чтобы мог ты одеться,И отошлет, куда тебя дух понуждает и сердце".Так на это ему Одиссей многостойкий ответил:"О, если б стал ты, Евмей, родителю Зевсу настолько жМилым, как мне, что скитанья и муки мои прекратил ты!Нет ничего для людей ужасней скитальческой жизни.Много тяжелых страданий дает нам проклятый желудокВ дни, когда к нам скитанья, печали и беды приходят.Раз ты здесь оставляешь меня, чтоб я ждал Телемаха,То расскажи мне про мать Одиссея, подобного богу,И про отца: на пороге он старости был им покинут.Живы ль еще старики, сияние видят ли солнцаИли уж умерли оба и в царство Аида спустились?"Снова ответил ему свинопас, над мужами начальник:"Я тебе, гость мой, на это скажу совершенно правдиво:Жив Лаэрт. Непрестанно в дому своем молит он ЗевсаВ членах дух у него уничтожить. Тоскует ужасноОн об уехавшем сыне своем Одиссее, а такжеИ о разумной супруге: она-то всего его большеСмертью своей огорчила и в раннюю дряхлость повергли.Что ж до нее, то в печали по сыне своем знаменитомЖалкою смертью она умерла. О, пусть ни один здесьТак не умрет, кто мне мил и со мной хорошо поступает!Прежде, покамест жила – хоть и в горькой печали – царица,Нравилось мне иногда ее слушать и спрашивать, так какЕю воспитан я был с Ктименою длинноодежной,Девой цветущей, из всех дочерей ее самою младшей.С нею я вырос, и мать лишь чуть-чуть меня меньше любила…После того же как оба достигли мы юности милой,Выдали в Зам ее и взяли бесчисленный выкуп.Мне же хитон подарила царица и плащ, чтоб одеться,Очень красивые также для ног подарила подошвыИ отослала в деревню. И больше еще полюбила.Да, ничего уже этого нет!.. Но блаженные богиВ деле, каким я тут занят, дают мне удачу. Чрез этоЕм я, и пью, и с теми делюсь, кто достоин почтенья.Но от хозяйки теперь ни приветного слова, ни делаМы уж не слышим с тех пор, как несчастие в дом наш упало,Люди надменные. Сильно невольникам всем бы хотелосьПотолковать с госпожой, обо всем расспросить поподробней,Выпить винца и поесть у нее и с таким воротитьсяЧем-нибудь, что доставляет всегда удовольствие слугам".Тут свинопасу в ответ сказал Одиссей многоумный:"Бедный Евмей свинопас! Так, значит, уж малым ребенкомНачал скитаться вдали от родителей ты и отчизны!Вот что теперь мне скажи, ничего от меня не скрывая:Широкоуличный был ли разрушен врагами тот город,Где твой отец и почтенная мать обитали в то время,Или же был в одиночестве ты при коровах иль овцахСхвачен врагами, посажен в корабль и этому мужуПродан в дом, за тебя подходящую давшему плату?"Снова ответил ему свинопас, над мужами начальник:"Раз ты, гость мой, спросил и узнать пожелал, то узнай же.Слушай в молчаньи меня, сиди и вином услаждайся,Ночи теперь бесконечно длинны. И поспать мы успеемИ с наслажденьем послушать рассказы. Ложиться до срокаНе к чему вовсе тебе. И сон неумеренный в тягость.Все же другие, кого их сердце и дух призывают,Спать пусть идут, чтобы завтра, едва только утро настанет,В поле с господскими выйти свиньями, позавтракав дома.Мы же в хижине здесь, едой и питьем наслаждаясь,Тешиться будем с тобой, вспоминая о бедах друг друга.Радость даже в страданиях есть, раз они миновали,Для человека, кто много скитался и вытерпел много.Это ж тебе я скажу, что спросил и желаешь узнать ты.Остров есть, по названью Сирия, – ты, может быть, слышал? —Выше Ортигии, где поворот совершает свой солнце.Он не чрезмерно людьми населен, но удобен для жизни,Тучен, приволен для стад, богат виноградом, пшеницей.Голода в этом краю никогда не бывает. Не знаютТам ненавистных болезней бессчастные люди. Когда тамГорькая старость приходит к какому-нибудь поколенью,Лук свой серебряный взяв, Аполлон с Артемидой нисходятТайно, чтоб тихой стрелой безболезненно смерть посылать им.Там два города. Все между ними поделены земли.В городе том и другом властителем был мой родитель,Ктесий, Орменом рожденный, подобный бессмертному богу.Как-то причалили к нам финикийцы, народ плутоватый.Много красивых вещей привезли в корабле они черном.А у отца моего была финикиянка в доме,Стройная, редкой красы, в рукодельях искусная женских.Голову хитрые ей финикийцы искусно вскружили.Близ корабля их стирала она, и один финикиецС нею сошелся любовью и ложем. А слабому полуГолову это кружит, даже самой достойной из женщин.Начал ее он расспрашивать, кто она, родом откуда,Тотчас она указала на дом наш с высокою кровлей:– Родина мне, – похвалиться могу, – Сидон многомедный.Был мне отцом Арибант. В великом он плавал богатстве.Но захватили меня пираты тафосские, – с поляШла я тогда, – и сюда привезли, и этому мужуПродали в дом, за меня подходящую давшему плату. —Тут ей сказал человек, который с ней тайно сошелся:– Раз это так, отправляйся обратно на родину с нами!Дом родительский снова увидишь с высокою кровлей,Также родителей. Живы они и слывут богачами. —Женщина сызнова к ним обратилась с ответною речью:– Было б возможно и это, когда б, моряки, поклялись вы,Что невредимой меня вы доставите в землю родную. —Так сказала. И тотчас они поклялись, как велела.После того же как все поклялись и окончили клятву,Женщина сызнова к ним обратилась с ответною речь.:– Ну, так молчите! Пускай ни один из товарищей вашихСлова со мною не скажет, на улице ль где повстречавшисьИль у колодца, – чтоб кто не отправился в дом к господинуИ на меня не донес. А он, заподозривши, свяжетКрепкой веревкой меня, да и вам приготовит погибель.Помните, что я сказала, кончайте скорее торговлю.После ж того как товары погрузите все на корабль ваш,Весть об этом как можно скорее мне в дом передайте.Золота, сколько мне под руку там попадется, возьму я.А проездную бы плату охотно дала и другую:В доме у знатного мужа хожу за его я ребенком.Мальчик смышленый. Со мною всегда он выходит из дома.Я на корабль бы его привела, и огромную платуВы б за него получили, в какую б ни продали землю. —Так сказала она и в прекрасный дворец удалилась.Целый год финикийцы у нас оставались и, многоНаторговавши, на полый корабль погрузили товары.После ж того как корабль для отъезда они нагрузили,К женщине тотчас послали гонца, чтоб ее известил он.В дом отца моего пришел человек плутоватый.Он ожерелье из зерен принес золотых и янтарных.Мать подошла, сбежались рабыни и то ожерельеНачали щупать руками, глядели глазами, давалиЦену. А он в это время рабыне мигнул тихомолком.После, мигнувши, к себе на полый корабль возвратился.За руку взявши меня, со мной она вышла из дома.Вдруг столы увидала и кубки в сенях, где пред этимГости, отцу моему в делах помогавшие, ели;На заседанье совета они все ушли и на площадь.Быстро три кубка схватила она и, скрыв на груди их,Вынесла. Я же за нею последовал, глупый мальчишка.Солнце тем временем село, и тенью покрылись дороги.Вышедши быстро из дома, пришли мы в прекрасную гавань,Где находился корабль быстроходный мужей финикийских.Сели они в свой корабль и поплыли дорогою влажной,Нас захвативши. Попутный им ветер послал Громовержец.Шесть мы ехали суток, и ночи и дни непрерывно.После того же как день и седьмой уж прибавил Кронион,Женщина стрелолюбивой убита была Артемидой.В трюмную воду нырнула она, словно чайка морская.Труп ее бросили в море на пищу тюленям и рыбам,Я же остался средь них с печалью великою в сердце.Ветер и волны меж тем корабль наш пригнали к Итаке.Там приобрел меня куплей Лаэрт, Одиссеев родитель.Так-то вот эту страну и пришлось мне увидеть глазами".Богорожденный тогда Одиссей свинопасу ответил:"Очень сильно, Евмей, в груди моей дух взволновал ты,Все рассказавши подробно, как много ты выстрадал духом!Все же тебе вот к дурному хорошее также прибавилЗевс, ибо, много страдавши, попал ты в жилище к благомуМужу, который тебе и еду и питье доставляетВ полном обильи. Живешь ты хорошею жизныо. А я вотК вам прихожу, без приюта по многим странам проскитавшись".Так Одиссей и Евмей вели меж собой разговоры.Спать наконец улеглись – совсем не на долгое время:Вскоре заря наступила. Меж тем Телемаховы люди,К суше пристав, паруса развязали и мачту спустили,Сели за весла и к пристани судно свое подогнали;Выбросив якорный камень, причальный канат укрепили,Сами же вышли на берег прибоем шумящего моря,Начали завтрак готовить, вино замешали в кратерах.После того как желанье питья и еды утолили,С речью такой Телемах рассудительный к ним обратился:"К городу правьте теперь, друзья, наш корабль чернобокий!Сам я здесь остаюсь пастухов моих в поле проведать,К вечеру в город сойду, владенья мои осмотревши,Завтра же утром я вам, в благодарность за нашу поездку,Пир устрою богатый, с вином медосладким и с мясом".Феоклимен боговидный в ответ Телемаху промолвил:"Сын мой, а я-то куда же пойду? К какому мне домуНа каменистой Итаке, к какому идти господину?Или же к матери прямо твоей мне отправиться в дом твой?"Феоклимену в ответ Телемах рассудительный молвил:"В прежнее время тебя, не задумавшись, я пригласил быВ дом наш, не скупо тебя угощал бы. Теперь же там будетХуже тебе самому: я дома не буду, не сможетМать моя видеть тебя. К женихам она сходит не часто Сверху.Там она ткет, чтоб от них находиться подальше.Есть, однако, другой. К нему ты отправиться мог бы.Имя ему Евримах. Разумного сын он Полиба.Смотрят теперь на него итакийцы совсем как на бога.Самый он знатный меж всех женихов, всех больше стремитсяМать мою взять себе в жены и сан получить Одиссея.Знает, однако, лишь Зевс-олимпиец, живущий в эфире,Не приготовит ли им он погибельный день вместо брака".Так говорил он. И вдруг по правую руку пронессяСокол вверху, быстрокрылый посол Аполлона. КогтямиГорного голубя рвал он, и сыпались перья на землюПрямо меж черной кормой корабля и самим Телемахом.В сторону Феоклимен отозвал Одиссеева сына,Взял его за руку, слово сказал и по имени назвал:"Верь, Телемах, не без бога та птица явилася справа!Сразу, увидев, я понял, что вещая птица пред нами.Царственней вашего нет ни единого рода другогоВ целой Итаке. Всегда вы могуществом будете сильны".Феоклимену в ответ Телемах рассудительный молвил:"О, если б слово твое я увидел свершившимся, странник!Много б тогда от меня получил ты любви и подарков,Так что всякий тебя, повстречавши, назвал бы счастливцем".После того он Пирею, товарищу верному, молвил:"Ты, Пирей, и всегда повинуешься мне наиболеМежду товарищей всех, кто за мною последовал в Пилос.Сделай же так и теперь: отведи к себе в дом чужеземца,Будь с ним радушен, заботься о госте, пока не вернусь я".Сыну тогда Одиссея Пирей-копьеборец ответил:"Если б ты там, Телемах, и на долгое время остался, —Буду его угощать, и даров он получит довольно".Так сказав и взойдя на корабль, приказал и другим он,Севши самим на корабль, развязать судовые причалы.Быстро они на корабль поднялись и к уключинам сели.Ноги обул между тем в сандалии сын Одиссея,Крепкое в руки копье с наконечником острым из медиС палубы взял корабельной. А те отвязали причалыИ, оттолкнувши корабль от земли, поплыли на веслахК городу, как приказал рассудительный сын Одиссеев.Ноги несли Телемаха, шагавшего быстро, покудаОн ко двору не пришел, где свиней его было без счетаИ свинопас ночевал, о хозяйском добре беспокоясь.

ПЕСНЬ ШЕСТНАДЦАТАЯ

Встала заря. Одиссей же с подобным богам свинопасомЗавтрак готовили рано поутру, огонь разложивши,Выслав вместе с свиными стадами других свинопасов.Вдруг подошел Телемах. Не кинулись с лаем собаки,Стали хвостами вилять. Одиссей это тотчас заметил,Тотчас услышал и шум от шагов подходящего мужа.Он свинопасу поспешно слова окрыленные молвил:"Слышишь, Евмей, там идут, – из твоих ли товарищей кто-тоИли знакомый другой: на пришельца собаки не лают,Только виляют хвостами. И шум я шагов его слышу".Кончить речь еще не успел он, как сын его милыйВ сени вошел. Свинопас вскочил в изумлении с места.Выпали наземь из рук сосуды, в которых мешал онВоду с искристым вином. Пошел он навстречу владыке,Голову стал целовать, глаза его ясные, руки,Ту и другую. Из глаз его слезы лилися обильно.Так же как старым отцом бывает любовно ласкаемСын, на десятом году лишь прибывший домой издалека,Поздно рожденный, единственный, стоивший многих страданий,Так Телемаха тогда боговидного, тесно прильнувши,Крепко Евмей целовал, как будто избегшего смерти.Всхлипывал он и ему говорил окрыленные речи:"Сладкий мой свет, Телемах, воротился ты! Я уж не думалСнова тебя увидать с тех пор, как ты в Пилос уехал!Ну же, дитя дорогое, войди к нам сюда, чтобы мог яВсласть на тебя наглядеться! Ну, вот ты и дома! Приехал!К нам, пастухам, ведь не часто сюда ты в деревню приходишь,В городе больше живешь. Неужели тебе не противноВидеть всегда пред собой толпу женихов этих гнусных?"Тут свинопасу в ответ Телемах рассудительный молвил:"Так и будет, отец! Сюда ж для тебя я явился,Чтобы увидеть тебя самолично и вести услышать,Все ль еще мать моя дома находится или на ней ужКто-то женился другой, и постель Одиссея, пустуя,В спальне, забыта, стоит, покрытая злой паутиной?"Снова ответил ему свинопас, над мужами начальник:"Нет, упорно и твердо жена остается, как прежде,В доме своем. В бесконечной печали, в слезах непрерывныхДолгие дни она там и бессонные ночи проводит".Так сказав, от него он копье медноострое принял.Внутрь вошел Телемах, через камни порога ступивши.С места поспешно вскочил отец Одиссей пред вошедшим,Но Телемах удержал Одиссея и громко промолвил:"Странник, сиди! Для себя и другое местечко найдем мыВ хижине нашей. И вот человек, кто все мне устроит".Так он сказал. Одиссей воротился и сел. Свинопас жеВеток зеленых подниз набросал и покрыл их овчиной.Там после этого сел возлюбленный сын Одиссеев.Быстро поставил на стол свинопас перед ними дощечкиС жареным мясом, какое от прежней еды оставалось.Хлеба в корзины горой наложил, в деревянной же чашеВ воду вина намешал, по сладости равного меду.Все это сделавши, он пред божественным сел Одиссеем.Руки немедленно к пище готовой они протянули.После того как желанье питья и еды утолили,Сын Одиссея спросил свинопаса, подобного богу:"Кто этот странник, отец? Откуда он? Как на ИтакуК нам мореходцы его привезли, и кто они сами?Ведь не пешком же сюда, полагаю я, к нам добрался он".Тотчас в ответ Телемаху, Евмей свинопас, ты промолвил:"Полную правду тебе, сынок дорогой, сообщу я.Хвалится он предо мной, что из Крита пространного родом;Он уж немало людских городов посетил всевозможных,Странствуя: этот удел божество ему выпряло с нитью.Нынче, бежав с корабля феспротских мужей вероломных,В хижину прибыл ко мне он. Его я тебе поручаю.Делай, как хочешь. Но он о защите тебя умоляет".И свинопасу в ответ Телемах рассудительный молвил:"Речью своею, Евмей, жестоко ты сердце мне ранил.Странника этого как мне возможно принять в своем доме?Я еще молод, на руки свои не могу положиться,Что защищу человека, когда обижать его станут.Мать же моя между двух все время колеблется мыслей:Вместе ль со мной оставаться и дом содержать свой в порядке,Ложе супруга храня и людскую молву уважая,Иль наконец за ахейцем последовать, кто наиболеЗнатен среди женихов и всех на подарки щедрее?Странника ж этого, раз уж прибыл в твое он жилище,Я в прекрасное платье одену, и в плащ, и в рубашку,Дам подошвы для ног и меч привешу двуострый,И отошлю, куда его дух понуждает и сердце.Если же хочешь, оставь его здесь на своем попеченьи.Платье сюда я пришлю и пищу различного рода,Чтобы не делать тебе и товарищам лишних убытков.В город идти к женихам я б ему ни за что не позволил,Больно уж наглы они и в буйстве не знают предела:Станут глумиться над ним и в безмерную скорбь меня ввергнут.Сам же я их укротить не смогу: против многих и самыйСильный бессилен, когда он один. А их ведь немало!"Так Телемаху в ответ Одиссей многостойкий промолвил:"Если, друг, мне на это позволено будет ответить, —Сердце в груди у меня разрывается, слыша, как многоВсяких, по вашим рассказам, творят женихи беззаконийВ собственном доме твоем, с таким, как ты, не считаясь.Вот что скажи: добровольно ль ты им поддался иль в народеВсе ненавидят и гонят тебя по внушению бога?Или ты, может быть, братьев винишь, на которых бы вправеВсякий рассчитывать в битве, хотя бы и самой ужасной?Если б я молод, как ты, при собственном сделался духе,Если б я сын Одиссея отважного был или сам он, —Он из скитаний вернется. надежда еще не пропала! —Первому встречному голову мне я отсечь бы позволил,Если б я всем наглецам этим злою бедой не явился,В зал высокий войдя Одиссея, Лаэртова сына.Пусть бы даже меня одного все они одолелиМножеством, – в собственном доме б моем предпочел я погибнутьЧем непрерывно смотреть на творимые там непотребства, —Как моих обижают гостей, как позорно бесчестятЖенщин-невольниц моих в покоях прекрасного дома,Как истребляют запасы вина и всяческой пищи, —Так, не платя ничего и о главном не думая деле!"Снова на это ему Телемах рассудительный молвил:"Странник, на это тебе я вполне откровенно отвечу.Не ненавидит меня весь народ и вражды не питает.Также и братьев винить не могу, на которых бы вправеВсякий рассчитывать в битве хотя бы и самой ужасной.Весь наш род одиночным создал промыслитель Кронион:Только лишь сына Лаэрта родил когда-то Аркесий,Только опять Одиссея родил и Лаэрт, Одиссей же,Только меня породив, не к добру меня дома покинул:Ведь потому-то так много врагов и набилося в дом к нам.Первые люди по власти, что здесь острова населяют —Заму, Дулихий и Закинф, покрытый густыми лесами,И каменистую нашу Итаку, – стремятся упорноМать принудить мою к браку и грабят имущество наше.Мать же и в брак ненавистный не хочет вступить и не можетИх притязаньям конец положить, а они разоряютДом мой пирами и скоро меня самого уничтожат.Это, однако, лежит в коленях богов всемогущих…Вот что, отец! Отправляйся скорей к Пенелопе разумнойИ сообщи, что из Пилоса я невредимым вернулся,Сам же пока остаюсь у тебя. Возвращайся обратно,Ей лишь одной сообщив, Пусть это для прочих ахейцев:Тайной останется. Многие зло на меня замышляют".Так Телемаху в ответ, Евмей свинопас, ты промолвил:"Знаю все, понимаю. И сам уж об этом я думал.Вот что, однако, скажи, и скажи мне вполне откровенно:Нужно ли мне по пути и к Лаэрту несчастному с вестьюЭтой зайти? Хоть о сыне жестоко скорбел он, но все жеРаньше и в поле смотрел за работами, также с рабамиПил в своем доме и ел, когда его духу желалось.С той же самой поры, как в Пилос ты морем уехал,Он, говорят, уже больше не ест и не пьет, как бывало,И за работами больше не смотрит. Сидит и тоскует,Охая, плача. И тело с костей его сходит все больше".Тут свинопасу в ответ Телемах рассудительный молвил:"Жаль! Но нечего делать! Ему ничего мы не скажем.Если б все делалось так, как желательно людям, то первымДелом бы я пожелал, чтоб отец мой вернулся в Итаку.Матери все передав, возвращайся назад, а к ЛаэртуНезачем крюк тебе делать. Но матери – ей сообщишь ты,Чтобы послала к нему немедленно ключницу нашуТайно. Она б старику известия все сообщила".Так сказав, свинопаса отправил. Доставши подошвы,Тот их к ногам привязал и в город пошел. От АфиныСкрытым остаться не мог уход свинопаса из дома.К хижине близко она подошла, уподобившись видомЖенщине стройной, прекрасной, искусной в блестящих работах.Остановилась в дверях, одному Одиссею явившись, —А Телемах не увидел ее пред собой, не заметил:Вовсе не всем нам открыто являются вечные боги.Но Одиссей увидал; и собаки, – залаять не смея,В сторону с визгом помчались они чрез загон и исчезли.Бровью мигнула она Одиссею. Он вмиг догадался,Вышел из хижины вон за большую дворовую стену,Остановился пред ней. И к нему обратилась Афина:"Богорожденный герой Лаэртид, Одиссей многохитрый!Слово сыну теперь же скажи, от него не скрываясь,Как вам обоим, погибель и смерть женихам обсудивши,В город отправиться славный. От вас и сама я недолгоБуду вдали. И меня уже тянет вмешаться в сраженье".Кончив, жезлом золотым к нему прикоснулась Афина.Прежде всего ему плечи покрыла плащом и хитоном,Вымытым чисто. Повысила рост и уменьшила возраст;Снова смуглым лицо его стало, разгладились щеки,Иссиня-черной густой бородой подбородок покрылся.Сделавши это, обратно Афина ушла. Одиссей жеВ хижину к сыну вернулся. Отвел Телемах в изумленьиВ сторону взор свой, не зная, не бог ли ему вдруг явился.Громко ему Телемах слова окрыленные молвил:"Странник, совсем ты иной, чем какого я только что видел!В платье другое одет, и кожей нисколько не сходен.Бог ты, конечно, – из тех, что небом владеют широким!Смилуйся! Жертву тебе принесем мы приятную, такжеТонкой работы дары золотые. А ты пощади нас!"Тотчас ответил ему Одиссей, в испытаниях твердый:"Вовсе не бог я. Зачем меня хочешь равнять ты с богами?Я твой отец, за которого ты в воздыханиях тяжкихМуки несешь, подчиняясь насильям людей обнаглевших".Сына он стал целовать. Покатились со щек его слезыНа землю. Он их упорно все время удерживал раньше.Но Телемах не поверил, что это отец его. СноваОн Одиссею в ответ слова окрыленные молвил:"Не Одиссей ты, о нет, не отец мой! Меня обольщаетБог какой-то, чтоб после я больше скорбел и крушился.Смертному мужу никак не возможно все это проделатьСобственным разумом! Бог лишь один, появившись пред смертным,Может сделать себя молодым или старым, как хочет.Только что здесь ты сидел стариком в неопрятных лохмотьях,Нынче ж похож на богов, владеющих небом широким!"Так Телемаху в ответ сказал Одиссей многоумный:"Не подобало б тебе, Телемах, раз отец пред тобою,Больно много дивиться и в сердце своем сомневаться.К вам Одиссея сюда никакого другого не будет:Это сам я таким – исстрадавшийся, много блуждавший —В землю родную сюда на десятом году возвращаюсь.А превращенье мое – Афины-добычницы дело.Было на это желанье ее. Ведь все она может.То меня сделала вдруг похожим на нищего, то вдругНа молодого и крепкого мужа в прекрасной одежде.Очень легко для богов, владеющих небом широким,Сделать смертного видным иль сделать его безобразным".Так произнес он и сел. Телемах, заливаясь слезами,Сердцем печалясь, отца обнимать благородного начал.И у обоих у них поднялося желание плакать.Плакали громко они, еще непрерывней, чем птица,Коршун иль кривокогтый орел, из гнезда у которыхВзяли крестьяне птенцов, не успевших еще опериться.Так же жалостно слезы струились из глаз у обоих.В скорби тяжелой покинуло б их заходящее солнце,Если бы вдруг Телемах Одиссею не задал вопроса:"Милый отец, на каком же тебя корабле на ИтакуК нам мореходцы сюда привезли и кто они сами?Ведь не пешком же сюда, полагаю я, к нам добрался ты".Сыну промолвил в ответ Одиссей, в испытаниях твердый:"Сын мой, полнейшую правду об этом тебе расскажу я.Славные гости морей, феаки меня привезли к вам.Кто бы ни прибыл к ним, всех по домам они морем развозят.Спящего в их корабле и меня отвезли они моремИ на Итаке ссадили, без счета даров надававши, —Вдоволь золота, меди и тканой прекрасной одежды.Спрятаны с помощью божьей сокровища эти в пещерах.Прибыл теперь я сюда по совету богини Афины,Чтобы с тобой обсудить, как наших врагов уничтожить.Ты же теперь расскажи мне об них и всех перечисли,Чтобы мне знать, каковы эти люди и сколько числом их.В духе отважном моем тогда обсужу и решу я,Сможем ли мы без других, лишь двое с тобою, со всемиСправиться или придется на помощь других поискать нам".Так Одиссею в ответ Телемах рассудительный молвил:"Шла всегда о тебе, отец мой, великая слава,Что и руками могуч ты в бою и в совете разумен.Но о несбыточном ты говоришь. Берет меня ужас.Как против множества сильных людей вдвоем нам сражаться?Ведь женихов не один тут десяток, не два, а гораздоБольше. Скоро и сам их число без труда ты узнаешь.Остров Дулихий прислал пятьдесят сюда два человекаЮношей знатного рода, и шесть прислужников с ними.Двадцать четыре пришли жениха на Итаку из Зама,С Закинфа двадцать ахейцев тут есть молодых, из Итаки жНашей двенадцать, все люди родов наиболее знатных.С ними – вестник Медонт, певец божественный Фемий,Также товарища два, в разрезании мяса искусных.Если решимся мы выйти на всех, находящихся в доме,На нападенье ответят они многогорько и страшно.Нет, если можешь кого-нибудь в помощь еще нам наметить,Нужно подумать, чтоб нас кто-нибудь защитил благосклонно".Сыну на это сказал Одиссей, в испытаниях твердый:"Вот что тебе я скажу – послушай меня, и запомни,И рассуди: если явятся нам на подмогу АфинаС Зевсом, то нужно ль еще о другом мне помощнике думать?"Так Одиссею в ответ Телемах рассудительный молвил:"Да, прекрасны помощники те, о каких говоришь ты!Правда, высоко они в облаках обитают, но обаСилой своею страшны и людям другим и бессмертным".Снова ответил ему Одиссей, в испытаниях твердый:"Оба они в стороне от кровавой резни оставатьсяБудут недолгое время, как в доме моем между намиИ женихами начнет свою тяжбу Аресова сила.Ты же теперь, лишь займется заря, отправляйся отсюда,В дом наш войди и в толпу наглецов женихов замешайся.В город туда же меня свинопас проведет попозднееВ жалостном образе старого нищего в рубище грязном.Если меня они в доме начнут оскорблять, то чему быЯ ни подвергся от них, пусть сердце в груди твоей терпит.Если б меня даже за ноги вон потащили из домаИли швырнули в меня чем попало – сдержись, не мешайся.Разве что мягкою речью еще убедить их попробуй,Чтоб прекратили безумство. Но вряд ли тебя они станутСлушаться. День роковой уже близко стоит перед ними.Слово другое скажу, хорошенько прими его к сердцу:Только что в мысль мне Афина, советница мудрая, вложит,Тотчас тебе я кивну головою. Заметивши это,Сколько бы ни было там боевого оружия в зале,Все собери и спрячь наверху, в отдаленнейшем месте, —Все без изъятья! Когда же, хватившись, расспрашивать станут,То успокой женихов приветливо-мягкою речью:– Я их от дыма унес. Не такие они уж, какимиЗдесь Одиссей, отправляясь в поход, их когда-то оставил:Обезображены все, до темна от огня закоптели.Соображенье еще поважнее вложил мне Кронион:Как бы вы меж собой во хмелю не затеяли ссорыИ безобразной резней сватовства и прекрасного пираНе опозорили: тянет к себе человека железо! —Нам лишь двоим по копью и мечу приготовишь ты, такжеДва отложишь из кожи бычачьей щита, чтобы в рукиВзять их, когда нападенье начнем. Женихам в это времяУм ослепят и Паллада Афина и Зевс-промыслитель.Слово другое скажу: хорошенько прими его к сердцу.Если вправду ты мой и от крови моей происходишь,Пусть не услышит никто, что здесь Одиссей, в своем доме.Значит, пусть не знает Лаэрт и никто из домашних,И свинопас пусть не знает, и даже сама Пенелопа.Мы лишь с тобою одни настроенья изведаем женщин.Также и кое-кого из рабов испытать мы могли бы,Любит ли сердцем, боится ль меня и тебя или ставитНас ни во что и такого, как ты, оскорблять не страшится".Сын блистательный так на это сказал Одиссею:"Времени мало пройдет, я надеюсь, отец, и узнаешьТы мое сердце; увидишь, что дух им владеет не слабый.Но небольшая обоим с тобою нам выгода будет,Если твое предложенье исполним, – подумай, прошу я.Долго придется владенья твои обходить, чтоб о каждомМог ты все разузнать. А те в это время спокойноБудут запасы твои поедать, ничего не жалея.Женщин – вот их и теперь испытать бы тебе не мешало,Кто между ними бесчестит тебя и какая невинна.Что ж до мужчин, то испытывать их на пастушьих стоянках,Право, не стоит сейчас: мы сделаем это и после,Если ты знаменье вправду имел от родителя-Зевса".Так Одиссей с Телемахом вели меж собой разговоры.К городу прочный корабль в это время подплыл, на которомСын Одиссеев с друзьями из Пилоса прибыл в Итаку.После того как зашли в глубокие воды залива,Черный корабль свой они втащили на берег песчаный,Все оружие прочь унесли их надменные слуги.Сами в Клитиев дом дары отнесли дорогие,Быстрого ж вестника тотчас отправили в дом ОдиссеевИ приказали ему передать Пенелопе разумной,Что Телемах ее в поле остался, судну приказавшиВ город Итаку отплыть, чтоб крепкая духом царицаНежных слез не лила, круша себе сердце боязнью.Встретились оба они, свинопас богоравный и вестник,Шедшие с целью одною, чтоб женщине вести доставить.Но, как достигли они прекрасного царского дома,Вслух Пенелопе сказал перед всеми рабынями вестник:«Прибыл обратно в Итаку возлюбленный сын твой, царица!»Но свинопас подошел к Пенелопе и на ухо все ей,Что Телемах приказал передать, прошептал осторожно.После того как Евмей свое порученье исполнил,Двор покинув и дом, к свиньям он отправился в поле.Весть женихов поразила. Их дух охватило унынье.Вышли из дома они и снаружи высокой оградыВозле дворовых ворот расселись в глубоком раздумьи.Сын Полибов тогда, Евримах, обратился к ним с речью:"Дело большое, друзья, удалось совершить ТелемахуДерзкую эту поездку! Мы думали, он не решится.В путь снарядим-ка корабль чернобокий, который получше;Опытных к веслам посадим гребцов, и пускай поскорееПередадут они тем, чтоб домой поспешили вернуться".Кончить еще не успел он, когда Амфином, обернувшись,Вдруг корабль увидал, вошедший в глубокую гавань.Люди на нем, суетясь, паруса убирали и весла.Весело он засмеялся и тотчас товарищам молвил:"Незачем нам никого посылать к ним. Уж вон они, в бухте!Или им кто из богов сообщил, иль увидели самиМимо плывущий корабль, но настигнуть его не успели".Так он сказал. Поднялись и пошл они к берегу моря,Быстро корабль чернобокий втащили на берег песчаный.Все оружие прочь унесли их надменные слуги.Сами ж на площадь они толпою пошли, не позволивС ними сидеть никому – ни старому, ни молодому.С речью к ним Антиной обратился, рожденный Евпейтом:"Горе! Боги спасли от несчастия этого мужа!Днем наблюдатели наши, на ветреных горных вершинахСидя гурьбою, всегда сторожили. С заходом же солнцаНе отдыхали ночей мы на суше – в судне нашем быстромПо морю плавали мы, дожидаясь зари и готовяДля Телемаха засаду, чтоб, взявши его, уничтожить.Бог тем временем в пристань его проводил невредимо.Будем думать теперь, как нам приготовить погибельЗдесь Телемаху, чтоб вновь ускользнуть он не мог.Уж поверьте, Цели мы нашей, покуда он жив, никогда не достигнем!Сам разумен он стал и в мыслях своих и в решеньях,К нам же здешний народ благосклонности мало питает.Действовать нужно скорей, пока он ахейцев на площадьНе соберет. Я уверен, что долго он медлить не будет,Злобы своей не откинет и, встав перед всеми, расскажет,Как мы убить собирались его и в том не успели.Нас не похвалит народ, об умысле нашем узнавши.Может случиться беда: народ нас с земли нашей сгонит,В страны чужие придется в изгнание нам отправляться.Предупредим-ка его и захватим вне города в полеИли в дороге. Сокровища все заберем и запасы,Между собой без обиды его достоянье поделим,Домом же этим пусть мать его с будущим мужем владеют.Если мое предложенье не нравится вам и хотитеЖизнь вы ему сохранить, чтоб отцовским владел достояньем,То перестанем пирами здесь радовать дух, собираясьВместе. И пусть ее из дому сватает каждый, дарамиСердца ее домогаясь. Она ж за того пусть выходит,Кто принесет ей всех больше и кто ей судьбою назначен".Так говорил он. Молчанье глубокое все сохраняли.С речью к ним Амфином обратился и стал говорить им, —Ниса блистательный сын, потомок владыки Арета.Был он вождем женихов, на Дулихии острове живших,Многопшеничном, богатом лугами, – и был ПенелопеОчень приятен речами. Имел он хорошее сердце.Добрых намерений полный, он так к женихам обратился:"Я бы, друзья, никогда не решился убить Телемаха.Царского рода людей убивать – это страшное дело!Раньше давайте-ка спросим богов – какая их воля?Если вещание Зевса великого это одобрит,Сам я убью Телемаха и вас призову всех к убийству.Если ж бессмертные против решат, мой совет: воздержитесь!"Так сказал Амфином. Понравилось всем предложенье.Тотчас они поднялись и к дому пошли Одиссея.В дом вошедши его, уселися в гладкие кресла.Мысль в это время другая пришла Пенелопе разумнойВыйти в зал к женихам, безмерною наглостью полным.Знала она уж, что гибель готовят ее они сыну.Вестник Медонт ей сказал: решение их он подслушал.В залу пошла она, взявши служительниц-женщин с собою.В залу войдя к женихам, Пенелопа, богиня средь женщин,Стала вблизи косяка ведущей в столовую двери,Щеки закрывши себе покрывалом блестящим. С упрекомРечь обратила она к Антиною и вот что сказала:"Наглый ты, Антиной, человек и коварный! В народеЗдесь говорят о тебе, что сверстников всех превосходишьРазумом ты и речами. Но вправду совсем не таков ты!Бешеный! Как моему Телемаху готовить ты можешьСмерть и рок! О молящих не думаешь ты, у которыхЗевс – свидетель. Готовить друг другу беду – нечестиво!Или не знаешь, как в дом наш отец прибежал твой в испугеПеред народом, который охвачен был яростным гневомИз-за того, что, примкнувши к тафосским пиратам, вреда онМного феспротам принес, союзникам нашим давнишним.Смерти его домогались предать, из груди его вырватьСердце, поесть его скот и все достоянье расхитить.Но, хоть и очень рвались, Одиссей не пустил и сдержал их.Ты ж теперь дом разоряешь, жену его сватаешь, сынаСмерти желаешь предать к моему бесконечному горю.Требую я: перестань! Заставь и других отказаться!"Сын Полиба тогда, Евримах, ей на это ответил:"Старца Икария дочь, разумная Пенелопея!Не беспокойся и мыслью такой не тревожь себе сердца.Нет человека такого, не будет, такой не родится,Кто бы на сына посмел твоего покуситься, покудаЖив я еще на земле и покуда глаза мои смотрят!Вот что тебе я скажу, и это исполнено будет:Черная кровь его вмиг по копью моему заструится!Также и мне Одиссей, городов разрушитель, нередко,Взяв на колени к себе, заботливо вкладывал в рукиВкусный жаркого кусок и вино к губам подносил мне.Бот почему Телемах мне дороже, чем кто бы то ни был.Нечего вовсе ему, уверяю я, смерти боятьсяОт женихов. Но от бога, конечно, ее не избегнешь".Так успокаивал он. А сам ему гибель готовил.Наверх, в покой свой блестящий, ушла Пенелопа и долгоОб Одиссее, любимом супруге, рыдала, покудаВек ее сладостным сном не покрыла богиня Афина.Смерклось, когда свинопас к Одиссею и к сыну вернулся.Оба они, заколовши свинью годовалую, ужинТолько что стали готовить. Богиня Паллада АфинаБлизко меж тем подошла к Одиссею, Лаэртову сыну,Снова, ударив жезлом, его в старика превратила,Тело в рвань облекла, чтоб, в лицо увидав Одиссея,Вдруг его свинопас не узнал, к Пенелопе разумнойНе побежал бы с известьем, не в силах укрыть его в сердце.Первым к нему Телемах с таким обратился вопросом."Ты уж вернулся, Евмей? Какие там в городе слухи?Храбрые к нам женихи из засады вернулись ли в городИли сидят еще там, моего дожидаясь возвратами"Ты, Евмей свинопас, в ответ Телемаху промолвил:"Разузнавать и расспрашивать я не сбирался об этом,В город отсюда спускаясь. Все время о том лишь я думал,Чтоб, порученье исполнив, домой поскорее вернуться.Быстрый мне встретился там от товарищей наших посланник,Вестник, – уж раньше меня обо всем твою мать известил он,Знаю я нечто другое, что видел своими глазами:Город внизу я оставил и там уже шел, где ГермесовВысится холм, как внезапно увидел я в гавань входящийБыстрый корабль. В корабле том немало мужей находилось.Множество также щитов там сверкало и копьев двуострых.Уж не они ль это, думалось мне. Но знать не могу я".И улыбнулась тогда Телемаха священная сила,Бросивши взгляд на отца незаметно для глаз свинопаса.Кончив работу, они приступили к богатому пиру.Все пировали, и не было в равном пиру обделенных.После того как питьем и едой утолили желанье,Вспомнили все о постелях и сна насладились дарами.

ПЕСНЬ СЕМНАДЦАТАЯ

Рано рожденная вышла из тьмы розоперстая Эос.Встал Телемах, Одиссеем божественным на свет рожденный,Быстро к ногам привязал прекрасного вида подошвы,Взял копье, какое ему по руке приходилось,И, собираяся в город, сказал своему свинопасу:"В город я отправляюсь, отец, чтоб меня увидалаМать моя там. Ведь, наверно, не раньше она перестанетГорькие слезы по мне проливать и вздыхать непрерывно,Чем на глаза ее сам я явлюсь. Ты же сделаешь вот что:Этого странника в город сведи, чтобы там подаяньемМог он себя прокормить. Вина иль ячменного хлебаДаст ему, кто пожелает. А я совершенно не в силахВсех людей принимать. Забот и своих мне довольно.Если ж на это обидится гость – самому ему будетХуже. А я говорить люблю только чистую правду".Сыну на это в ответ сказал Одиссей многоумный:"Друг! И сам я совсем уж не так здесь желаю остаться.Нищему пищу себе добывать подаяньем удобнейВ городе, нежели в поле: там каждый подаст, кто захочет.Мой не таков уже возраст, чтоб здесь оставаться при стадеИ приказаньям твоих пастухов во всем подчиняться.Сам ты иди, а меня этот муж поведет, как велел ты,Лишь у огня я согреюсь и солнце засветит пожарче.Больно плоха уже эта одежда. Застудит мне телоУтренний иней. А город-то, вы говорите, далек!"Так он сказал. Телемах через двор направился в город,Быстро шагая ногами и зло женихам замышляя.Вскоре пришел к своему он для жизни удобному дому.Там он поставил копье, прислонивши к высокой колонне,Сам же направился внутрь, чрез порог из камня шагнувши.Первой его Евриклея кормилица там увидала;Стлала она в это время овчины на пестрые кресла.Близко, заплакав, к нему подошла. Остальные рабыниСтойкого в бедах царя Одиссея сбежалися также.Все они в голову, в плечи любовно его целовали.Вышла потом Пенелопа из спальни своей, АртемидеИль золотой Афродите подобная видом прекрасным.Шею, заплакав, она обняла Телемаху руками,Голову сына, глаза целовать его ясные сталаИ обратилась к нему, печалясь, с крылатою речью:"Сладкий мой свет, Телемах, воротился ты! Я не ждала ужСнова увидеть тебя с тех пор, как ты в Пилос уехалТайно, меня не спросясь, чтоб добыть об отце твоем вести!Ну, расскажи мне подробно, к чему ж, все разведав, пришел ты?"Ей на это в ответ Телемах рассудительный молвил:"Мать моя, плача во мне не буди и, прошу, не волнуй мнеСердца в груди, избежавшему только что гибели близкой.Лучше омойся и, чистой одеждою тело облекши,В спальню к себе поднимись со своими служанками вместе,Дай там обет принести бессмертным богам гекатомбу.Может быть, Зевс пожелает, чтоб дело отмщенья свершилось.Я же на площадь пойду и странника кликну, которыйВместе со мною приехал, когда я сюда возвращался.Спутникам богоподобным своим поручил на ИтакуГостя доставить, Пирея ж принять попросил его в дом свойИ окружить его дома заботой, пока не приду я".Так он громко сказал. И осталось бескрылым в ней слово.Тотчас омывшись и чистой одеждою тело облекши,Всем богам обещанье дала принести гекатомбу, —Может быть, Зевс пожелает, чтоб дело отмщенья свершилось.Взявши снова копье, Телемах между тем из чертогаВышел обратно. За ним две резвых собаки бежали.Вид ему придала несказанно приятный Афина.Весь изумился народ, когда он пред ним появился.Вкруг Одиссеева сына толпой женихи собралися.Доброе все говорили, недоброе в сердце питая.Скоро, от их многолюдной толпы отдалясь, подошел онК месту, где Ментор сидел, а также Антиф с Алиферсом.Давние были они товарищи все Одиссею.К ним он подсел, и они Телемаха расспрашивать стали.Близко к ним подошел Пирей, знаменитый копейщик,Феоклимена чрез город на площадь ведя. И не долгоК страннику был Телемах без вниманья. К нему подошел он.Первым Пирей обратился со словом таким к Телемаху:"Нужно послать, Телемах, поскорее служительниц в дом мой,Чтоб Менелаевы мог тебе переслать я подарки".Тотчас Пирею в ответ Телемах рассудительный молвил:"Нет, Пирей, мы не знаем еще, как дела обернутся.Если меня наглецы-женихи здесь в отцовском чертогеТайно убьют и имущество все меж собою поделят, —Лучше уж ты, чем из них кто-нибудь, те подарки получишь.Если же выращу я для мужей этих смерть и убийство,На дом ты мне принесешь те подарки на радость".Так сказав, повел он несчастного странника в дом свой.Вскоре достигли они для жизни удобного дома.С плеч своих снявши плащи и сложив их на кресла и стулья,Оба пошли и в прекрасно отесанных вымылись ваннах.Вымыв, невольницы маслом блестящим им тело натерли,После надели на них шерстяные плащи и хитоны.В ванне помывшись, пошли они оба и в кресла уселись.Тотчас прекрасный кувшин золотой с рукомойной водоюВ тазе серебряном был перед ними поставлен служанкойДля умывания. После расставила стол она гладкий.Хлеб положила пред ними почтенная ключница, многоКушаний разных прибавив, охотно их дав из запасов.Мать же напротив вблизи косяка поместилась дверного,В кресло села и прясть принялась тончайшую пряжу.Руки немедленно к пище готовой они протянули.После того как желанье питья и еды утолили,С речью такой Пенелопа разумная к ним обратилась:"Лучше мне наверх уйти, Телемах, и лечь на постель там,Стала источником стонов она для меня, непрерывноЯ слезами ее орошаю с тех пор, как уехалВ Трою вместе с Атридами муж мой. Ты мне не хочешь,Прежде чем к нам наглецы-женихи в этот дом соберутся,О возвращеньи отца рассказать, если что-нибудь слышал".Ей на это в ответ Телемах рассудительный молвил:"Ну, тогда, моя мать, всю правду тебе расскажу я.В Пилос приехали мы и к Нестору, пастырю войска.В доме высоком своем он принял меня и радушноВ нем угощал, словно сына, который из дальнего краяТолько что прибыл домой, запоздавши в дороге. С радушьемТочно таким с сыновьями своими меня угощал он.Об Одиссее же стойком сказал, что ему не случалосьНи о живом, ни о мертвом нигде от кого-либо слышать.Он к Менелаю меня, копейщику славному, в СпартуНа лошадях отослал в колеснице, сработанной прочно.Там я увидел Елену Аргивскую, из-за которойСтолько трудов понесли аргивяне, равно и троянцы,Волей богов. Менелай меня тотчас спросил, увидавши,В Лакедемон их священный с какою нуждою я прибыл.Я всю правду ему тогда сообщил без утайки.Царь Менелай мне на это такими словами ответил:– Как это? Брачное ложе могучего, храброго мужаВдруг пожелали занять трусливые эти людишки!Это как если бы лань для детенышей новорожденныхВыбрала логово мощного льва, их бы там уложилаДа и пошла бы пастись по долинам и логам травистым,Лев же могучий меж тем, к своему воротившися ложу,И оленятам и ей бы позорную смерть приготовил, —Так же и им Одиссей позорную смерть приготовит.Если бы, Зевс, наш родитель, и вы, Аполлон и Афина,В виде таком, как когда-то на Лесбосе он благозданномНа состязаньях бороться с Филомелеидом поднялся,С силой швырнул его об земь и радость доставил ахейцам,Пред женихами когда бы в таком появился он виде,Короткожизненны стали б они и весьма горькобрачны!То же, что знать от меня ты желаешь, тебе сообщу я,Не уклоняясь от правды ни в чем и вполне без обмана.Все, что мне старец правдивый морской сообщил, ни о чем яНе умолчу пред тобой, ни единого слова не скрою.Видел его он терпящим на острове тяжкие муки.Там его нимфа Калипсо насильно в дому своем держит,И воротиться никак он не может в родимую землю.Нет ни товарищей там у него, ни судов многовеслых,Чтоб он отправиться мог по хребту широкому моря. —Так сказал Атреид Менелай, знаменитый копейщик.Дело окончив, я отплыл. Послали мне ветер попутныйВечные боги и скоро к отчизне доставили милой".Дух в груди Пенелопы рассказом своим взволновал он.Феоклимен боговидный тогда перед ними промолвил:"О достойная чести супруга царя Одиссея!Этот знает немного. Мое вот послушай-ка слово.Все я точно тебе предскажу, ничего не скрывая.Будь мне свидетелем Зевс, потом этот стол твой радушный,Этот очаг Одиссеев, к которому я сейчас прибыл, —Истинно, где-то уж здесь Одиссей, на Итаке родимой,Странствует или сидит и слушает, что тут творится,И женихам этим всем насаждает ужасную гибель.Все это я, в корабле крепкопалубном сидя, по птицеСразу узнал и тогда же о том закричал Телемаху".Феоклимену в ответ Пенелопа царица сказала:"О, если б слово твое, чужеземец, свершилось на деле!Много б тогда от меня получил ты любви и подарков,Так что всякий тебя, повстречавши, почел бы счастливцем".Так Пенелопа и гость вели меж собой разговоры.А женихи в это время пред домом игрой забавлялись,Диски и копья метали на плотно убитой площадкеТам, где обычно играли, – всегдашнею наглостью полны.Время меж тем подходило к обеду, с полей отовсюдуГнали им скот пастухи – те самые, что и обычно.Тут к женихам обратился Медонт. Меж вестников прочихБыл наиболе он ими любим и к столу приглашался."Так как, юноши, все вы насытили играми сердце,То возвращайтесь домой и начнем-ка обед наш готовить.Вовремя сесть за обед – это дело совсем неплохое!"Так он сказал. Поднялись женихи и послушались слова.После того как вошли во дворец Одиссеев уютный,Сняли плащи они с плеч и, сложив их на стулья и кресла,Жирных начали резать козлов и огромных баранов,Тучных начали резать свиней и корову из стада, —Всем на обед. Одиссей с свинопасом божественным в городВместе идти между тем собралися с полей деревенских.Начал с ним разговор свинопас, над мужами начальник:"Странник, ты как же, выходит, желаешь отправиться в городНынче же, как приказал мой хозяин? По-моему, лучшеБыло б, чтоб сторожем здесь ты ч нас на дворе оставался.Но почитаю хозяина я и боюсь, что потом онСтанет за это ругать. Неприятны упреки хозяев.Ну, так отправимся в путь. Уж сильно продвинулось время,Скоро вечер придет. И станет тогда холоднее".Так свинопасу на это сказал Одиссей многоумный:"Знаю все, понимаю. И сам я уж думал об этом.Значит, пойдем. Но меня ты веди, я просил бы, все время.Если готовую палку имеешь, то дай мне и палку,Чтоб опираться. Скользка ведь, как вы говорите, дорога".Так ответив, на плечи он жалкую сумку набросил,Всю в заплатах и дырках, и перевязь к ней на веревке.Дал ему палку Евмей, какая понравилась гостю.Оба отправились в путь. Пастухи ж и собаки осталисьСкотный двор охранять. Повел он хозяина в город.Был похож Одиссей на старого нищего видом,Брел, опираясь на палку, в одежде убогой и рваной.Вниз спускались они по кремнистой, неровной дороге.Был прекрасноструистый колодезь под городом (водуЧерпали в нем горожане), искусно обложенный камнем.Соорудили колодезь Итак, Нерит и Поликтор.Рощей вскормленных водой тополей водоем отовсюдуБыл окружен, а вода низвергалась холодной струеюСверху, с высокой скалы. Алтарь наверху находилсяНимф. Прохожие все им жертву на нем приносили.Долиев сын Меланфий нагнал в этом месте идущих.Коз он гнал женихам на обед, между козами всемиСамых отборных. И два пастуха ему гнать помогали.Путников он увидал, неприлично и страшно ругатьсяНачал и тем глубоко возмутил Одиссеево сердце:"Вот хорошо! Негодяй, я вижу, ведет негодяя!Бог, известно, всегда подобного сводит с подобным!Ты куда оборванца ведешь, свинопас сердобольный?Этот докучливый нищий старик, блюдолиз этот наглыйБудет о многие рад косяки тереться плечами,В дар не мечи, не котлы получая, а хлебные корки.Если б ты мне его дал и взялся б наш двор сторожить он,Скотником быть, для козлят приносить молодые побеги, —К сывротке мог бы еще получать он козлиную ногу,Но лишь в плохом ремесле понимает он толк, и к работеСердце его не лежит. Побираясь по людям, желаетЛучше он свой ненасытный желудок питать подаяньем.Вот что тебе я скажу, и все это точно свершится:Если он явится в дом Одиссея, подобного богу,То полетит через залу, и брошенных много скамеекБудет попорчено, в череп его ударяясь и в ребра!"Так безумец сказал и, мимо идя, ОдиссеяПяткой ударил в бедро. Но его не столкнул он с тропинки,Тот невредимым остался. Меж двух колебался он мыслей;Дух ли исторгнуть из тела, хватив его палкою сзади,Или, подняв, головою ударить о землю. ОднакоВсе он стерпел и сдержался. Евмей обругал МеланфияПрямо в лицо, и руки воздел, и громко молился:"Дочери Зевсовы, нимфы источника, если когда вамБедра ягнят и козлят сжигал Одиссей, их окутавСлоем прекрасного жира, молитвы моей не отриньте!Пусть вернется тот муж, пусть его приведет божество к нам!Великолепье твое он сразу тогда бы рассеял, —Великолепье, что так ты нахально несешь, непрерывноШляясь в город; стада ж от плохих пастухов погибают".Снова Меланфий, козий пастух, свинопасу ответил:"Вот ведь, что говорит этот пес, наторелый в коварстве:Ну погоди, увезу я тебя далеко от ИтакиНа корабле чернобоком, продам тебя с выгодой в рабство!О, если б был Телемах сребролуким убит АполлономНынче же в доме своем или б так был смирен женихами,Как для отца его день возвращенья погиб на чужбине!"Так сказав, назади их оставил он, медленно шедших,Сам же хозяйского дома достиг очень скоро, тотчас жеВ зал обеденный там он вошел и за стол с женихамиПротив сел Евримаха: его он любил наиболе.Те, кто прислуживал, мяса кусок перед ним положили,Хлеб подала, чтобы ел он, почтенная ключница на стол.Тут подошли Одиссей с свинопасом божественным к дому,Остановились вблизи от него. Вокруг разносилисьЗвуки полой форминги. Играл, готовяся к пенью,Фемий. Сказал Одиссей свинопасу, схватив его руку;"Это, Евмей, не иначе, как дом Одиссея прекрасный!Даже средь многих других узнать его вовсе нетрудно.Все здесь одно к одному. Зубчатой стеною искусноДвор окружен, и ворота двустворные крепки надиво,Их ни один человек проломить иль сорвать не сумел бы,В доме этом немало пирует мужей, как я вижу.Чувствую запах жаркого. А также и звуки формингиСлышу, которую боги подругою сделали пира".Так, ему отвечая, Евмей свинопас, ты промолвил:"Правильно ты догадался. Как в этом, умен и во всем ты.Надо, однако, подумать, как дальше мы действовать будем.Или ты первый войди в уютное это жилищеИ замешайся в толпу женихов, я ж останусь на месте.Если же хочешь, останешься ты. Отправлюсь я первым.Долго, однако, не жди, чтоб, тебя увидавши снаружи,Кто в тебя чем не швырнул, не побил бы. Подумай об этом".Так ответил ему Одиссей, в испытаниях твердый:"Знаю все, понимаю. И сам я об этом уж думал,Лучше иди ты вперед. А я назади тут останусь.Многим швыряли в меня. И бит бывал я нередко.Дух мой вынослив. Немало трудов перенесть мне пришлосяВ море и в битвах. Пускай же случится со мною и это.Только желудка – его нам осилить никак не возможно.Жадный желудок проклятый, он бед нам приносит без счета.Люди ради него и суда крепкоребрые строят,Беды готовя врагам на море, всегда беспокойном".Так меж собой разговоры вели Одиссей с свинопасом.Пес, лежавший близ двери, вдруг голову поднял и уши, —Аргус, пес Одиссея, которого некогда сам онВыкормил, но, к Илиону отправясь священному, в делоУпотребить не успел. Молодые охотники раньшеКоз нередко гоняли с ним диких, и зайцев, и ланей.В пренебреженьи теперь, без хозяйского глаза, лежал онВ куче огромной навоза, который обильно наваленБыл от коров и от мулов пред дверью, чтоб вывезти послеВ поле, удабривать им Одиссеев пространный участок,Там он на куче лежал, собачьими вшами покрытый.Только почувствовал близость хозяина пес, как сейчас жеОба уха прижал к голове, хвостом повилявши.Ближе, однако, не мог подползти к своему господину.Тот на него покосился и слезы утер потихоньку,Скрыв их легко от Евмея, и быстро спросил свинопаса:"Странное дело, Евмей! Вот лежит на навозе собака.С виду прекрасна она, но того я сказать не умею,Резвость в беге у ней такова ли была, как наружность?Или она из таких, которые вьются обычноВозле стола у господ и которых для роскоши держат?"Так, ему отвечая, Евмей свинопас, ты промолвил:"О, если б эта собака далеко умершего мужаТочно такою была и делами и видом, какоюЗдесь оставил ее Одиссей, отправляясь на Трою,Ты б в изумленье пришел, увидав ее резвость и силу!Не было зверя, который сквозь чащу густейшего лесаМог бы уйти от нее. И чутьем отличалась собака.Нынче плохо ей тут. Хозяин далеко от домаГде-то погиб. А служанкам какая нужда до собаки?Если власти хозяина раб над собою не чует,Всякая вмиг у него пропадает охота трудиться.Лишь половину цены оставляет широкоглядящийЗевс человеку, который на рабские дни осужден им",Кончил, в двери вошел для жизни удобного домаИ к женихам достославным направился прямо в палату.Аргуса ж черная смертная участь постигла, едва лишьОн на двадцатом году увидал своего господина.Первым из всех Телемах боговидный заметил Евмея,В залу вошедшего. Быстро ему он кивнул головоюИ подозвал. Свинопас огляделся и взял табуретку.Кравчий обычно на той табуретке сидел, раздаваяМясо во множестве всем женихам, во дворце пировавшим.Ту табуретку Евмей пред столом Телемаха поставилПрямо напротив и сел. Глашатай на стол ему подалПорцию мяса и хлеб перед ним положил из корзинки.Тотчас следом за ним вошел Одиссей многоумный.Был старику он и жалкому нищему видом подобен,Брел, опираясь на палку, в одежде убогой и рваной.На ясеневый порог внутри у дверей он уселся,О кипарисный косяк опершися спиною, которыйПлотник выстругал гладко, пред тем по шнуру обтесавши.Тут подозвал Телемах к себе свинопаса и молвил,Целый хлеб из прекрасной корзины доставши и мяса,Сколько мог ухватить, обеими взявши руками:"На, отнеси это гостю, ему ж самому посоветуй,Чтобы подряд женихов обошел он, прося подаянья.Стыд для нищих людей – совсем негодящийся спутник".Это услышав, немедля пошел свинопас к Одиссею,Близко стал перед ним и слова окрыленные молвил:"Странник, это тебе Телемах посылает и просит,Чтобы подряд женихов обошел ты, прося подаянья,Стыд, сказал он, для нищих людей – негодящийся спутник".Молвил тогда свинопасу в ответ Одиссей многоумный:"Зевс повелитель! Пошли Телемаху меж смертными счастье!Пусть исполнится все, что в своем замышляет он сердце!"Так он сказал, руками обеими принял подачуИ пред ногами своими сложил на убогую сумку,Ел он. И пел в это время в столовой певец пред гостями.Кончил есть. И певец божественный пенье окончил.Подняли шум женихи в обеденном зале. АфинаБлизко меж тем подошла к Одиссею, Лаэртову сыну,И женихов обходить приказала, прося у них хлеба,Чтобы узнать, кто меж ними порядочный, кто беззаконный.Впрочем, из них никого пощадить не сбиралась Афина.Справа он начал гостей обходить и к каждому мужуРуку протягивал, словно всегда только нищим и был он.Те, жалея, давали, смотря на него с изумленьем,И предлагали друг другу вопросы, откуда и кто он.Козий пастух Меланфий тогда обратился к ним с речью:"Слушайте, что расскажу, женихи достославной царицы,Вам я о страннике этом. Его уже раньше я видел.К нам сюда свинопас его вел. А каким похвалитьсяПроисхожденьем он может, того хорошо я не знаю".Так он сказал. Антиной на Евмея накинулся с бранью:"Вот, всегда ты таков! Для чего притащил ты к нам в городЭтого? Иль не довольно у нас тут других блюдолизов,Всякого рода бездомных бродяг и докучливых нищих?Иль тебе мало того, что добро твоего господинаСтолько людей поедает, – еще одного пригласил ты!"Так, ему возражая, Евмей свинопас, ты ответил:"Нехорошо, Антиной, ты сказал, хоть и знатен породой!Сам посуди: приглашает ли кто человека чужогоВ гости к себе, если он не бывает полезен для дела?Или гадателей, или врачей, иль плотников ловких,Или же вещих певцов, чтоб нам песнями радость давали,Эти для смертных желанны везде на земле беспредельной,Нищего ж кто пожелает позвать, чтоб его ж разорял он?Ты из всех женихов Пенелопы к рабам ОдиссеяСамый суровый, ко мне же особенно. Впрочем, об этомЯ не забочусь, пока Пенелопа разумная в домеЭтом живет и с ней ее сын, Телемах боговидный".Так свинопасу в ответ Телемах рассудительный молвил:"Будет тебе, замолчи, перестань разговаривать много.Знаешь, как скор Антиной на обидное слово. Он любитСсориться сам и других подбивает охотно на ссору".Это сказав, к Антиною крылатые речи направил:"Право, меня, Антиной, ты как будто отец опекаешь!Хочешь, чтоб этого гостя своим принудительным словомВыгнал я из дому вон! Избави от этого бог нас!Сколько захочешь давай. Мне не жаль. Даже сам приглашаю.Также и матери можешь моей не стесняться нисколькоИ никого из рабов, в Одиссеевом доме живущих.Вправду, однако, совсем не такие в груди твоей мысли.Сам-то охотно берешь ты, другим лишь давать не охотник".Так он сказал. И в ответ Антиной Телемаху промолвил:"Что говоришь ты, надутый болтун, необузданно-буйный!Если б вот это от каждого здесь жениха получил он,Целых три месяца вновь он сюда заглянуть не посмел бы!"Так он сказал и скамейку схватил под столом, на которой,В зале с другими пируя, блестящие ноги покоил.Прочие ж страннику стали давать и наполнили сумкуХлебом и мясом. К порогу пошел Одиссей, собираясьТут же тем закусить, что ему надавали ахейцы.Близ Антиноя он стал и такое сказал ему слово:"Дай мне, друг! Не последним ты кажешься мне средь ахейцев,Но наиболее знатным. С царем ты наружностью сходен.Вот почему ты мне должен бы дать – и щедрей, чем другие, —Хлеба. А я тебя славить начну по земле беспредельной.Некогда собственным домом и сам я промежду согражданЖил – богатый, счастливый, всегда подавая скитальцу,Кто бы он ни был и, в чем бы нуждаясь, ко мне ни пришел он.Множество было рабов у меня и всего остального,С чем хорошо нам живется, за что нас зовут богачами.Все уничтожил Кронион – ему, видно, так пожелалось!В мысль мне вложил Громовержец с бродячей разбойничьей шайкойЕхать в Египет, в дорогу далекую, чтобы погиб я.Там, на Египте-реке, с кораблями двухвостыми стал я.Прочим спутникам верным моим приказал я на берегВытащить все корабли и самим возле них оставаться.А соглядатаев выслал вперед, на дозорные вышки.Те же, в надменности духа, отваге своей отдаваясь,Ринулись с вышек вперед, прекрасные нивы египтянОпустошили, с собою их жен увели и младенцев,Их же самих перебили. До города крики достигли.Крики эти услышав, египтяне вдруг появилисьС ранней зарею. Заполнилось поле сверканием меди,Пешими, конными. Зевс-молнелюбец трусливое бегствоВ сердце товарищам бросил. Никто не посмел оставаться,Ставши лицом ко врагу. Отовсюду беда нам грозила.Многих из нас умертвили они заостренною медью,Многих живьем увели, чтоб трудились на них подневольно.Я же был отдан на Кипр чужеземцу, какой повстречался,Дметору, сыну Иаса, насильем царившему в Кипре.Множество бед испытав, оттуда я прибыл в Итаку".Голосом громким вскричал Антиной в ответ Одиссею:"Что за бог послал нам беду эту, пира докуку?Прочь от стола моего! Туда отойди, в середину,Иль кое-что ты узнаешь погорше Египта и Кипра!Что за наглец неотвязный, какой попрошайка бесстыдный!Всех ты обходишь подряд, и дают они щедрой рукою,Слепо: чего им жалеть, чего им удерживать руку?Все добро тут чужое! Кругом его сколько угодно!"Прочь от него отойдя, сказал Одиссей многоумный:"Да, твой дух оказался совсем не таким, как наружность!Дома и соли крупинки не дашь ты тому, кто попросит,Если здесь, на пиру у чужих восседая, не хочешьДать хоть кусочек мне хлеба. А вижу его я тут много!"Так он ответил. Сильнее еще Антиной разъярился,Грозно взглянул на него и слова окрыленные молвил:"Ну, не добром тебе нынче, я думаю, выйти придетсяВон из этого зала! Ты смеешь еще и ругаться!"Так он сказал и, схвативши скамейку, швырнул в Одиссея,В правое прямо плечо, у спины. Но недвижим остался,Словно скала, Одиссей – от его не свалился удара;Молча только повел головой, замышляя худое.Быстро к порогу пошел он, и сел там, и полную сумкуВозле себя положил, и сказал, к женихам обращаясь:"Слушайте слово мое, женихи достославной царицы!Выскажу то я, к чему меня дух мой в груди побуждает!Ни огорченья, ни боли в душе не бывает у мужа,Если, свое защищая добро, он побои претерпит,Иль за коров пострадает своих, за овец белорунных.Мне же побои нанес Антиной за проклятый желудок,Жалкий желудок, так много беды доставляющий людям.Но если боги, а также эриннии есть и для нищих, —Пусть Антиноя постигнет смертельный конец вместо брака".Снова ответил ему Антиной, Евпейтом рожденный:"Ешь и спокойно сиди, чужеземец, иль прочь убирайся!Иначе, за руку взявши иль за ногу, юноши нашиВмиг тебя вытащат из дому вон и всего искалечат!"Негодованье при этих словах овладело другими.Так не один говорил из юношей этих надменных:"Нехорошо, Антиной, что несчастного странника бьешь ты!Гибель тебе, если это какой-нибудь бог небожитель!В образе странников всяких нередко и вечные богиПо городам нашим бродят, различнейший вид принимая,И наблюдают и гордость людей и их справедливость".Так женихи говорили. Но тот равнодушен остался.В сердце великую боль за побитого сын ОдиссеевМножил, однакоже с век не сронил ни единой слезинки.Молча только повел головой, замышляя худое.Только до слуха дошло Пенелопы разумной, что в залеБыл чужеземец побит, служанкам сказала царица:«Если б тебя самого так избил Аполлон славнолукий!»Ключница тут Евринома с таким обратилась к ней словом:"О, если б наши проклятья с собой привели их свершенье,Завтра зари златотронной никто бы из них не дождался!"Ключнице так отвечала разумная Пенелопея:"Все они, матушка, нам ненавистны, все зло замышляют.Но Антиной наиболе на черную Керу походит.По дому ходит у нас чужеземец какой-то несчастный.Просит у всех подаянья: нужда поневоле заставит.Подали все остальные ему и наполнили сумку.Этот же в правое прямо плечо ему бросил скамейку".Так говорила она, средь женщин-служительниц сидяК спальне своей. Одиссей же божественный в зале обедал.Кликнув к себе свинопаса, ему Пенелопа сказала:"Вот что, Евмей многосветлый, пойди передай чужестранцу,Чтобы пришел. Я б хотела его попросить рассказать мне,Не приходилось ли слышать о стойком ему ОдиссееИль его видеть глазами. На вид человек он бывалый".Так Пенелопе в ответ, Евмей свинопас, ты промолвил:"Если бы эти ахейцы, царица, кричать перестали,Гость рассказом своим тебе бы порадовал сердце.Три он ночи провел у меня, я удерживал в домеТри его дня. С корабля убежавши, ко мне он явился.Все же в рассказе о бедах своих до конца не дошел он.Так же, как люди глядят на певца, который, богамиПенью обученный, песни прелестные им распевает, —Слушать готовы они без усталости, сколько б ни пел он, —Так чаровал меня странник, в жилище моем пребывая.Он по отцу, говорит, Одиссею приходится гостем.Жил на острове Крите, где род обитает Миноса.Много бед претерпев, сюда он к нам прибыл оттуда,С места к месту влачась. Говорит, что, как слышно, совсем ужБлизко от нас Одиссей, в краю плодородном феспротов,Жив и много домой сокровищ везет богатейших".Так свинопасу сказала разумная Пенелопея:"Кликни его самого, чтобы с глазу на глаз мне побыть с ним.Эти же либо снаружи, за дверью, пускай веселятся,Либо здесь, в нашем доме. С чего б и не быть им в весельи?Собственных в доме своем они ведь не тратят запасов —Хлеба и сладостных вин. Лишь служители их потребляют.Сами ж они, ежедневно врываяся в дом наш толпою,Режут без счета быков, и жирных козлов, и баранов,Вечно пируют и вина искристые пьют безрасчетно.Все расхищают они. И нет уже мужа такогоВ доме, как был Одиссей, чтобы дом защитить от проклятья.Если б пришел Одиссей и явился в родную Итаку,Быстро с сыном своим он мужам отомстит за насилья!"Вдруг в это время чихнул Телемах, и по целому домуГрянуло страшно в ответ. Засмеялась тогда Пенелопа.Тотчас к Евмею она обратилась со словом крылатым:"Вот что, Евмей, позови-ка скорее ко мне чужеземца!Разве не видишь? Все, что сказала я, сын зачихал мне?Значит, для всех женихов несвершившейся гибель не будет:Кер и смерти меж них теперь ни один не избегнет.Слово другое скажу, и запомни его хорошенько:Если уверюсь, что мне сообщает он полную правду,Я его в платье одену прекрасное, в плащ и рубашку".Это услышав, немедля пошел свинопас к Одиссею,Близко стал перед ним и слова окрыленные молвил:"Слушай, отец чужеземец, зовет тебя Пенелопея,Мать Телемаха. Хоть очень царица измучена горем,Все же сердце узнать призывает ее о супруге.Если она убедится, что ты говоришь ей всю правду,В плащ тебя и в хитон царица оденет, в которыхБольше всего ведь нуждаешься ты. А кормиться ты будешь,Сбор совершая в народе с того, кто дать пожелает".Так свинопасу на это сказал Одиссей многостойкий:"Я Пенелопе разумной, Икарьевой дочери, тотчасВсе, что хочет она, готов рассказать откровенно.Много я знаю о нем, одинаково мы с ним страдали.Очень, однако, боюсь я толпы женихов ее буйных:Наглость их и насилья к железному небу восходят!Вот и сегодня: я по дому шел, никому никакогоЗла я не делал, меня ж человек этот больно ударил.Встали ль меня защищать от него Телемах иль другой кто?Лучше дай ей совет, чтобы в спальне она до заходаСолнца сидела, хотя б и спешила услышать о муже.Пусть меня спросит тогда о дне возвращенья супруга,Ближе к огню посадив: одежда моя ведь плохая,Знаешь и сам: обратился я к первому с просьбой к тебе же".Так сказал он. Пошел свинопас, услыхавши то слово.Через порог он ступил. И сказала ему Пенелопа:"Где же странник, Евмей? Не с тобой он? Что в мысли забрал он?Иль кого здесь боится чрезмерно? Иль в дом показатьсяСтыдно ему? Нелегко стыдливым скитальцам живется".Так Пенелопе в ответ, Евмей свинопас, ты промолвил:"Правильно он говорит. Так мог и другой бы подумать,Кто избежать бы хотел издевательств людей этих наглых.Он убеждает тебя подождать, чтобы скрылося солнце.Ведь и самой тебе будет, царица, намного приятнейНаедине с чужеземцем слова говорить и внимать им".Снова ему отвечала разумная Пенелопея:"Как бы там ни было, этот твой гость рассуждает неглупо.В целом мире нигде средь людей, умереть обреченных,Нет столь наглых мужей, беззаконья такие творящих".Так сказала она. Свинопас же божественный тотчас,Как рассказал обо всем, в толпу женихов замешалсяИ Телемаху слова окрыленные молвил, склонившисьБлизко к его голове, чтоб его не слыхали другие:"Друг, я отправлюсь к себе, чтоб свиней там стеречь и другоеНаше с тобою добро. А об этом здесь ты позаботься.Прежде всего берегись, чтоб с тобою чего не случилось:Много есть средь ахейцев, кто зло на тебя замышляет.Зевс да погубит их раньше, чем с нами несчастье случится.Тут свинопасу в ответ Телемах рассудительный молвил:"Так и будет, отец! А ты, закусив, отправляйся.Завтра с зарей ты придешь и священные жертвы пригонишь.Ну, а об здешних делах уже я позабочусь и боги".Так он сказал. Свинопас на гладкое кресло уселся.После того же как дух свой наполнил питьем и едою,В поле пошел он к свиньям, ограду оставивши с домом,Полным гостей пировавших. Они до вечернего часаДух услаждали себе веселою пляской и пеньем.