Я не появлялся на публике целых три года, а когда мне сравнялось четырнадцать, Гвайтир рекомендовал меня в Гильдию музыкантов. Гильдию основали после лет хаоса, дав Роэлану обет никогда больше не забывать музыку и песни. Хотя все музыканты почитали Гильдию и помогали ей, принимали в нее лишь немногих – лишь обладателей выдающихся талантов, памяти и мастерства. Членов Гильдии освобождали от службы в королевской армии, и всякий дом был для них открыт – от роскошных дворцов до деревенских лачуг. Простым музыкантам платили за песни, а членам Гильдии – нет; зато они никогда не знали нужды ни в пище, ни в питье, ни в крыше над головой, ни в веселой компании. Вступив в Гильдию, я мог бы путешествовать когда и куда хотел, целиком отдавшись служению моему богу. Но сначала надо было доказать, что я достоин этой чести – ведь Гвайтир, несмотря на все свои таланты, не был членом Гильдии, и в нее еще никогда не принимали мальчика моих лет.

Когда мы вошли в Большой Зал Гильдии – великолепные стены и полы из дерева, отполированного до золотого сияния, и купол, расписанный изображениями горбатого бога, играющего на арфе, – Гвайтир нервно поежился. Его страшила мысль о том, что меня не примут, что я погибну в какой-нибудь битве и что мир не успеет услышать мою музыку. Когда он собрался уходить, я положил руку ему на плечо и прошептал:

– Если я ему не нужен, он будет молчать, и я пойму, что он задумал что-то другое. А если он хочет, чтобы я ему служил, меня примут.

Так оно и вышло. Я сел на табурет посреди комнаты со множеством ниш, в которых гуляло эхо, а передо мной сидели десять лучших музыкантов королевства – живая легенда. Они ничего не слышали обо мне с того триумфального выступления на королевском пиру и, должно быть, решили, что голос у меня с возрастом переломался и стал совсем никудышным. Прислужник у двери сказал Гвайтиру, что правление Гильдии согласилось меня послушать только из уважения к нему и еще из-за того, что я племянник короля и нельзя об этом забывать.

Что до меня, то я вряд ли мог бы потом рассказать, сколько человек меня слушали и кто там был, потому что надо было заставить умолкнуть все, чтобы услышать Роэлана.

«Господин, – шепнул я в глубоком моем молчании. – Слуга твой Эйдан ждет зова твоего».

И мгновение спустя этот зов пришел – стремительный поток чувств смял меня, как летний ураган, огонь заструился по моим жилам, дыхание замерло, а потом я собрался с силами и расслышал его слова. Гулкого одиночества больше не было – в сердце моем звучал голос, полный нежности:

Любимый мой, утешь меня в беде.

Я жажду вспомнить все, что я забыл,

Заставь меня все вспомнить, пой мне, Эйдан…

Мой учитель. Мой господин. Мой бог.

В тот день я пел о возвращении домой, о промерзшей земле там, где некогда – века назад – был рай. Я пел о превратностях пути, о тоске по дому, о забвении, о бремени лет и о беге времен и о том, как путник подумал было, что все потеряно. Гвайтир потом говорил, что судьи плакали, слушая меня, но я не помню ничего, кроме того, что Роэлан отвечал мне. В его песне, которую слышал только я, сердце путника нашло успокоение – он увидел озеро огня среди снегов, он повстречал братьев и сестер, с которыми так долго был в разлуке, и радость переполнила меня – я застыл, зачарованный, пока не стихли последние божественные ноты.

– Где ты такому научился, мальчик? – спросил кто-то из судей. – Кто водил по струнам твоей рукой? Твои пальцы рождают музыку ветра, песня твоя славит лунный свет на снегу, щебет птиц, шепот зимнего тумана…

– Моими руками и голосом повелевал бог музыки, – ответил я. Точно так же ответил бы любой богобоязненный музыкант. Я не сказал, что Роэлан наставлял меня, что его голос звучал в моем сердце, что он отвечает на мою музыку, что он научил меня находить красоту даже в грубом драконьем реве. Если бы я рассказал им, как мой бог сделал то, что сделал, они посчитали бы это похвальбой. Это было таинство, и таинством это и останется. А им ни к чему было об этом знать.

И вот запястье мое пометили серебром, и меня провозгласили певцом Гильдии, посвященным Роэлану.

Семь лет я путешествовал по стране из конца в конец, и моя жизнь была нескончаемым праздником радости, волшебства, красоты. Я не отказывался ни от одного приглашения, ни один путь не казался мне слишком дальним, опасным, нестоящим; я не брал платы – только пропитание и кров, – ведь никакой дар не мог сравниться с роскошью, уделенной мне самой жизнью. Я был голосом бога, я нес его радость в богатый дворец и в убежище прокаженного, в замки и в нищие кварталы больших городов. Я пел перед королем и перед его солдатами на поле битвы – и перед голодными израненными солдатами в убогих их приютах. Король Руарк умер, и я пел погребальную песнь, а когда мать лежала на смертном одре, я пел ей, вплетая в песнь слова дорогих ей людей и образы всего, что она любила. И когда мой восемнадцатилетний кузен Девлин стал королем Элирии, я с арфой в руках засвидетельствовал ему свою преданность. Но я неизменно возвращался к драконам, издалека наблюдая, как Всадники отдают им приказы, и прислушиваясь к их крикам, полным муки, безудержной ярости и горя, и впитывая их в себя.

Мы с кузеном Девлином прекрасно ладили. До моих одиннадцати лет, когда я заново родился, мы встречались на всех семейных и государственных праздниках – нам накрывали отдельно и предоставляли самим себе, а взрослые тем временем говорили о своих взрослых делах. Соперничества, которое неизбежно должно было возникнуть между двумя высокородными ровесниками – а я был всего на полгода моложе, – между нами не возникло: нас интересовали совсем разные вещи. У него вовсе не было слуха, а я не скрывал отвращения к военным и государственным делам, его же больше ничто не занимало. Я горько жаловался маме, что приходится тратить время на фехтование и верховую езду, а ведь Девлина не заставляют столько же упражняться на флейте с моим строгим учителем. Но мы находили, чем заняться вместе, и радовались редким встречам.