Революцию семнадцатого года он встретил с пониманием: неделю беспробудно пил горькую, а затем вместе с бывшим своим командиром полковником Погуляевым-Дементьевым занялся «самочинами». Было их поначалу человек десять, в прошлом боевых офицеров, коих по первости уркачи окрестили презрительно «бывшими». Но вскоре все переменилось, пошел фарт, они забурели.

Прикрываясь липовыми мандатами, «бывшие» в штурмовых кожаных куртках а-ля ЧК производили самочинные обыски. Вламывались в богатые квартиры, брали что приглянется, при малейшем сопротивлении хозяев расстреливали — благо фронтовая закалка имелась. Однако разок погорячились, вручили потерпевшим предписание о явке за изъятыми ценностями на Гороховую. Чекисты от подобной наглости неделю кипятком ссали, потом все же опасных конкурентов устранили. Устроили подставу с засадой и в упор расстреляли из маузеров почти всех «бывших». Ушел только Хованский, унося по давней фронтовой традиции на своих плечах смертельно раненного командира.

После того авторитет его вырос, приклеилась кликуха Граф, и сам фартовый питерский мокрушник Иван Белов — Ванька Белка — почтил его вниманием, допустив в свою кучерявую хевру. Недолго, правда, урковал с ним Семен Ильич — уж больно неизящно вела себя блатная сволочь. Тупое, серое не поротое мужичье! К тому же Хованский окончательно понял, что прежней жизни в России больше не будет. Эх, обидно, да ведь свет на ней клином не сошелся. И потому вышиб он в одиночку из денег меховщика на Казанской, справил себе чистую бирку, и понесла его нелегкая в столицу.

А тем временем на молодую республику навалились Врангель, Деникин и Юденич, Антанта начала высаживать десанты на Мурмане да в Архангельске. Почти все были уверены, что большевикам скоро хана. Однако краснопузые оказались хитры и изворотливы, как тысяча чертей. Они не знали моральных ограничений, не боялись крови, а главке _ проникли в самую суть загадочной русской души, — халява, братцы! По щучьему велению, по моему хотению… Грабь награбленное! Экспроприируй экспроприаторов! Большевики никому ни в чем не отказывали. Обещали всем и все. Крестьянам землю, рабочим фабрики, измученным войной народам мир. Разве ж кто устоит…

В Москве было нехорошо. В воздухе ощущались электрические разряды надвигающегося красного террора, декреты нового правительства все крепче и крепче затягивали гайки, и штабс-капитан в первопрестольной не задержался. Более того, после неудачной попытки взять на гоп-стоп жирного бобра, когда пришлось стрелять и было много трупов, а потерпевший на деле оказался красноперым из бурых, пришлось рвать когти срочно. Так что прощальный поцелуй столице империи Хованский посылал с крыши товарного вагона.

И полетели навстречу станции и полустанки, железнодорожные переезды с неподвижными составами на запасных путях, заброшенные села, опустевшие поля, покосившиеся кресты на погостах… Повсюду голод, разруха, смерть. И показалась Россия Хованскому забитой издыхающей клячей, которую подняли на дыбы и гонят неизвестно куда.

Наконец Семен Ильич прибыл в Харьков и будто вернулся в старые довоенные времена. Из городского сада доносились звуки духового оркестра; с гиканьем проносились на лихачах потомки древних украинских родов — все поголовно в червонных папахах; одетые в синий шевиот военные маклеры важно курили гаванские «Болеваро»; и лишь присутствие на улицах немецких солдат со стальными шлемами на головах наводило на мысль, что все это великолепие ненадолго.

В сумерки, когда озарились ртутным светом двери кабаре, штабс-капитан отправился в парк, на берег неторопливой Нетечи. В маленькой беседке у центральной аллеи он наткнулся на какого-то знатного отпрыска, тискавшего в полутьме покладистую барышню, и приласкал его рукоятью шпалера. Взял лопатник, золотишка кой-какого, а дивчину, чтоб не убивалась о потерянном вечере, отодрал, закинув подол на голову.

Утром Семен Ильич въехал в гостиницу «Националь» и весь день пил шампанское. Однако на сердце по-прежнему было гадостно: призрачное спокойствие вокруг, ненадежное, на ниточке все, скоро оборвут. Так и вышло.

Вскоре с престола свергли Вильгельма, немцы оставили Украину, и полчища большевиков поперли на Харьков. Снова штабс-капитану пришлось уносить ноги от восставшего немытого хама, и вот на тебе — нигде спасу нет!

Вспомнив приключение в поезде, Семен Ильич зло сплюнул и затянулся так, что козья ножка затрещала. Просрали Россию-матушку, похерили. А все оттого, что либеральничать стали, Европе в рот заглядывать, в демократию решили поиграть. Да у русского мужика испокон веков сознание на страхе держится: кто Бога боится, а кто батогов с шомполами. Вот и надо было церкви строить да драть всех без разбору, был бы порядок…

Козья ножка дотлела, зато облака на небе поредели, выглянул молочный лунный блин. Пора. «Иди-ка сюда, дружок». Штабс-капитан вытащил из кармана револьвер, перезарядил и, ступая неслышно, двинулся вдоль оврага.

Он шел всю ночь. Когда звезды на небе померкли и из серой туманной завесы поднялось бледное солнце, он увидел наконец полотно железной дороги.

Один Бог знает, каких адских мучений стоил ему дальнейший путь. Большей частью приходилось ехать на крышах вагонов. На перегонах стреляли, били в окна из придорожных кустов. Люди с черт знает какими рожами угоняли паровозы. У теплушек горели буксы, на подъемах вагоны отрывались от состава и сваливались под откос. Порядка не было никакого, начальники станций прятались в сортирах.