Мысль, будто «свобода никогда не может перестать быть высшей ценностью для человека», очевидно неразумна. Мало того, что человечество пережило тысячелетние периоды прямых несвобод типа рабства, и эти несвободы были общепризнанной нормой и образом жизни. И в новейшее время массы людей шли и идут в тюрьму и на каторгу, т. е. жертвуют свободой ради иных ценностей — и благородных, и низменных. Кстати, в те же годы, когда проходили подобные круглые столы, многие поборники свободы любили повторять, что «Россия — тысячелетняя раба», что «в глубине души каждого русского пульсирует ментальность раба» и пр. Почти буквально утверждалось, что в России изначально поселился особый биологический вид нелюдей, внешне напоминающих человека.

Наконец, тезис о том, что «свобода неделима», просто нелеп. В любом обществе в любой исторический момент существует конкретная система неразрывно связанных «свобод и запретов», и система эта очень подвижна. Более того, в истории ХХ в. мы в разных обличьях видели общую закономерность: освобождение неминуемо сопряжено с каким-то новым угнетением. М. Фуко высказал очевидную вещь, которая, начиная с Канта, на все лады обсуждалась множеством философов: «Антиномия права и порядка лежит в основе современной политической рациональности». Свобода (право) и порядок (принуждение) находятся в неразрывной диалектической связи.

Иными словами, свобода — очень широкая категория, которая в реальности представлена динамической системой множества «делимых» свобод, которые в то же время выворачиваются в «несвободы» как само условие существования свобод. И в ходе развития общества как раз то одна, то иная свобода ставятся под вопрос, а затем и подавляются, давая место новым свободам. Сам же Кант, стараясь кратко объяснить суть Просвещения как обретения человечеством совершеннолетия и свободы разума, дал такую формулу: «Повинуйтесь, и Вы сможете рассуждать сколько угодно» [22].

В сознании элитарных интеллектуалов, похоже, произошел откат от Просвещения к безответственному отрочеству в обеих частях формулы — они отвергают повиновение и одновременно отказываются рассуждать.

Уже начало 1990-х гг. показало, как выразилась Алла Латынина, что «вообще стратегия русской демократической интеллигенции потерпела сокрушительное поражение». Это выразилось в ликвидации СССР и последовавшей за ней «грабительской» приватизации земли и промышленности.

Историк и литературный критик, «шестидесятник» и диссидент Ю.Г. Буртин писал в 1992 г.: «Русская интеллигенция, особенно со времен Чернышевского и Писарева, не жила без острого чувства ответственности перед народом, своей неоплатной “задолженностью” людям, по слову Твардовского. И вот когда это чувство, составлявшее ее духовную суть,… ослабло в нас, то мы как бы лишились иммунитета и остались беззащитными перед заразой безнравственности, бессердечия, тщеславия, поверхностности, пустозвонства, политиканства. И пошел мор» [23].

Здесь выражено ощущение самого интеллектуала. Но этот процесс изучен и социологами. Выводы их исследований определенны: интеллигенция — системообразующая для России большая специфическая общность — претерпела дезинтеграцию [24]. Она замещается в России «средним классом», новым социокультурным типом с «полугуманитарным» образованием, приспособленным к функциям офисного работника без жестких профессиональных рамок. Это — массивный неумолимый процесс, который предопределил глубокий кризис культуры, усиленный целенаправленным разрушением того культурно-исторического типа, обозначенного как советский человек.

Здесь мы будем говорить не о воздействии реформы на интеллигенцию в социальном плане, а о распаде системы ее мировоззренческих установок и норм. Перестройка и реформа подорвали ценностную платформу «элиты» интеллигенции, и общность рассыпалась.

О.К. Степанова пишет об этом: «Интеллигенция. В нашей стране названное понятие было “запущено” еще в 70-е годы XIX века популярным в то время писателем П. Боборыкиным. Понятие интеллигенции тогда и некоторое время спустя в России имело совершенно четкую духовно-политическую атрибутику — просоциалистические взгляды. Этот ее признак в начале XX века для многих был еще достаточно очевиден. В межреволюционный период вопрос о судьбе интеллигенции ставился в зависимость от ее отношения к капитализму: критическое — сохраняло ее как общественный феномен, а лояльноапологетическое — уничтожало. А вот сегодня отношение к социальной проблематике практически не упоминается среди возможных критериев принадлежности к интеллигенции» [25].

Пока неясно, может ли сохраниться при таком повороте сам феномен русской интеллигенции. Бердяев считал критерием отнесения к интеллигенции «увлеченность идеями и готовность во имя своих идей на тюрьму, на каторгу, на казнь»; при этом речь шла о таких идеях, где «правда-истина будет соединена с правдой-справедливостью». Если так, то статус интеллигенции сразу теряет та часть образованного слоя, которая в конце 1980-х гг. впала в социал-дарвинизм и отвергла ценность справедливости. А ведь это очень существенная часть, особенно в элитарных группах гуманитарной интеллигенции.

О.К. Степанова продолжает, уже конкретно относясь к интеллигенции периода реформы: «Антитезой “интеллигенции” в контексте оценки взаимоотношения личности и мира идей, в том числе — идей о лучшем социальном устройстве, являлось понятие “мещанство”. Об этом прямо писал П. Милюков: “Интеллигенция безусловно отрицает мещанство; мещанство безусловно исключает интеллигенцию”…

Интеллигенция в России появилась как итог социально-религиозных исканий, как протест против ослабления связи видимой реальности с идеальным миром, который для части людей ощущался как ничуть не меньшая реальность. Она стремилась во что бы то ни стало избежать полного втягивания страны в зону абсолютного господства “золотого тельца”, ведущего к отказу от духовных приоритетов. Под лозунгами социализма, став на сторону большевиков, она создала, в конечном итоге, парадоксальную концепцию противостояния неокрестьянского традиционализма в форме “пролетарского государства” — капиталистическому модернизму» [25].