– Как тихо все! – сказал Морисси и взглянул на Дайнува. – Ты веришь, что я здесь один-единственный?

– Откуда мне знать?

– Хочешь увильнуть от ответа? Вам ведь уже давно известны способы передачи информации, о которых мы только сейчас начали догадываться.

Скажешь, нет?

– Мир велик, – серьезно сказал фэкс. – И человеческих поселений в нем было немало. Кое-кто из вашей породы, может, и живет здесь, но точных данных у меня нет. Вполне возможно, ты последний.

– Я думаю. Кто-то же должен остаться.

– И сознание того, что этот последний – ты, приносит тебе определенное удовлетворение?

– Потому что я более вынослив или одобряю в душе крах колонии?

– И то и другое, – ответил фэкс.

– Не согласен. Пусть я последний, но лишь потому, что не захотел уезжать. Вот и все. Здесь мой дом, на этом я стою. Никакой гордости, чувства превосходства или благородства оттого, что остался, я не испытываю. Я только хочу, чтобы никакого землетрясения не было, хотя сделать для этого что-либо совершенно не в силах, а сейчас мне даже как-то все равно.

– Правда? – спросил Дайнув. – А ведь совсем недавно ты, кажется, говорил по-другому.

– Любое постоянство сомнительно, – улыбнулся Морисси. Мы воображаем, что строим на веке, но проходит время и все исчезает; искусство становится остатком материальной культуры, песок – песчаником, и ничего тут не поделаешь. Когда-то здесь был свой мир, который мы превратили в колонию.

Но вот не стало колонистов, а вскоре не станет и колонии – прежний мир возродится снова.

– Ты говоришь, как старик, – перебил его Дайнув.

– А я и есть старик. Я ведь старше тебя.

– Только по годам. Наша жизнь течет быстрее, чем ваша, поэтому я уже в ранние годы испытал почти все, мой конец не заставит себя долго ждать, даже если землетрясение нас и минует. А вот у тебя еще есть время.

Морисси пожал плечами.

– Мне известно, – сказал фэкс, – что в Порт-Медее стоят сейчас звездные корабли, заправленные горючим и готовые к отправке.

– В самом деле? Корабли, готовые к отправке?

– И их немало. Они не пригодились. Ахья видели их и сообщили нам.

– Шары? А им-то что понадобилось в Порт-Медее?

– Кто их знает! Они странствуют где хотят. Но корабли эти, друг Морисси, они видели. Ты мог бы еще спастись.

– Конечно, – сказал Морисси. – Я пролечу тысячи километров над Медеей на своем флиттере и собственноручно выдам кораблю разрешение на путешествие продолжительностью пятьдесят световых лет, а потом усыплю себя и в полном одиночестве отправлюсь домой, пробужусь на чуждой мне планете, где случилось появиться на свет моим отдаленным предкам. Для чего?

– Ты же погибнешь, когда начнет трясти. Поверь мне.

– Если не начнет, я тоже погибну.

– Согласен, раньше или позже. Но если улетишь – позже.

– Если бы я хотел покинуть Медею, я бы улетел вместе со всеми, сказал Морисси.

– Теперь же слишком поздно.

– Нет, – сказал фэкс. – В Порт-Медее стоят корабли. Поспеши туда, мой друг. В Порт-Медею.

Морисси промолчал. Смеркалось. Он, чтобы лучше видеть, опустился на колени и ощупал шапку высокой жесткой травы, уже заполонившей сад. Однажды Морисси попробовал как-то окультурить это место красивыми экзотическими растениями, собранными по всей Медее и способными переносить ливни здешних мест. Но теперь, когда конец был близок и местная флора снова заявила о себе, наступая на посаженные им хлыстовые деревья, близнецовые лианы, тигровые кустарники и все остальное, он уже не в силах был бороться с сорняками. Несколько минут он легонько, только ногтями ощупывал липкие ползучие стебли этих хищников, резко выделявшихся своим оранжевым цветом на фоне бурого песка и пустивших крепкие побеги прямо у входа в дом.

– Я, наверно, сделаю небольшую экскурсию, – сказал он.

В глазах фэкса отразилось удивление.

– Ты отправляешься в Порт-Медею?

– Туда и в другие места. Я же столько лет не был в Дюнах. Надо сделать прощальный облет всей планеты.

Весь последний день, а им был День Тьмы, Морисси провел спокойно размышлял о предстоящем путешествии, собирался в дорожу, читал, бродил в красноватом сумеречном свете по набережной.

Ни от Дайнува, ни от других фэксов не было никаких известий, хотя ровно в полдень около сотни шаров проплыло плотным строем в сторону моря.

Их обычное многоцветное сияние сменилось в темноте слабым мерцанием. Да, все-таки это было величественное зрелище – огромные округлые небесные тела, влачащие за собой свои спиралевидные тягучие органы.

Ближе к вечеру он вынул из шкафчика съестное, хранившееся там на всякий пожарный случай: мадагозарские устрицы, филе какой-то рыбы, спелые бобовые стручки; открыл одну из оставшихся бутылок багряного палинурского вина. Он пил и ел, пока на него не накатила дремота, и тогда, тяжело поднявшись из-за стола, он направился, шатаясь, к своему гамаку, решил, что проспит десять часов вместо привычных пяти, и смежил веки.