Леа рассеянно провела рукой по лбу, сделала несколько шагов и бессильно опустилась на старый кожаный диван.

— Ты представить себе не можешь… Это ужасно! Особенно, когда он говорит: «Хватит играть. Сейчас мы отправимся к твоему отцу: он ждет нас в компании своих друзей — червей…»

— Замолчи…

— «…и твоей любимой мамочки». И тогда я иду за ним и зову маму.

Камилла опустилась на колени и обняла ее, укачивая, как будто успокаивала своего сына, маленького Шарля, когда того мучил недобрый сон и он плакал в своей кроватке.

— Ну, успокойся. Не думай об этом. Мы вместе убили его. Вспомни… я выстрелила в него первой. Мне показалось, что он мертв.

— Это так, но убила его я, именно я!

— У тебя не было выбора. Или он, или мы. Твой дядя Адриан сказал, что на твоем месте поступил бы точно так же.

— Он сказал это только для того, чтобы успокоить меня. Ты Можешь себе представить, что он… доминиканец… убивает человека?

— Да, если будет необходимость, он на это пойдет.

— То же самое сказали мне Лоран и Франсуа Тавернье. Но я убеждена, что Адриан не способен на такое.

— Довольно об этом. Я разобрала счета твоего отца. Ситуацию трудно назвать блестящей. Я ничего не понимаю в том, как работает Файяр, но, по-моему, если ограничить расходы, то, наверное, можно выпутаться.

— На чем же мы еще можем сэкономить? — воскликнула Леа поднимаясь. — Мы едим мясо только раз в неделю, и какое мясо! Если бы нас было поменьше, то мы бы справились, но так…

Камилла опустила голову.

— Я знаю, что мы для тебя — тяжелый груз. Позднее я верну тебе все, что ты потратила на нас троих.

— Ты с ума сошла! Я совсем не это имела в виду!

— Я знаю, — печально ответила Камилла.

— О, нет, ну, не обижайся же. Уже и сказать тебе ничего нельзя…

— Извини меня.

— Мне не за что тебя извинять. Ты делаешь свою часть работы… а сейчас и мою.

Леа раздвинула шторы. Холодный лунный свет освещал двор; ветер пытался сорвать последние листья с большой липы.

— Как ты думаешь, долго еще протянется эта война? — спросила она. — Кажется, все считают нормальным, что правительство Виши сотрудничает с немцами…

— Нет, Леа, не все! Посмотри вокруг. Ты знаешь, по меньшей мере, десятерых, которые продолжают борьбу…

— Что такое эти десять человек против сотен тысяч, которые каждый день кричат: «Да здравствует Петен»?

— Скоро нас будут сотни, потом тысячи.

— Я уже не верю… Все думают только о том, как бы наесться досыта и никогда больше не знать холода.

— Как ты можешь так говорить! Французы еще не оправились от поражения, но их вера в маршала уже истощается. Даже Файяр как-то сказал мне: «Мадам Камилла, а вам не кажется, что старик заходит слишком далеко?» А ведь Файяр…

— Он хотел вызвать тебя на откровенность. Я его знаю, он себе на уме. Хочет узнать, что ты думаешь, чтобы воспользоваться этим, когда ему понадобится. Для него понятия Работа, Семья, Родина имеют свое значение.

— Для меня тоже, но совсем другое.

— Будь внимательна. Единственная его цель — отобрать у нас Монтийяк. Ради этого он пойдет на все. Кроме того, он уверен, что его сын, Матиас, уехал из-за меня.

— Отчасти он прав, разве не так?

— Неправда! — гневно воскликнула Леа. — Напротив, я старалась его удержать, и не виновата, что он ничего не хотел слышать, что предпочел поехать на работу в Германию и не пожелал остаться в Монтийяке.

— Дорогая, ты преувеличиваешь. Ты же прекрасно знаешь, почему он уехал…

— Нет!

— …Потому что любил тебя.

— Ну и что! Если он любил меня, как ты говоришь, то должен был остаться здесь, чтобы помогать мне и помешать своему отцу нас обкрадывать.

— Он мог бы также присоединиться к генералу де Голлю, но я понимаю, почему он уехал.

— Ты слишком снисходительна.

— Не говори так. Я понимаю его просто потому, что здесь речь идет о любви… Не знаю, что бы сделала я, оказавшись в таких же обстоятельствах, как Матиас или Франсуаза… Наверное, поступила бы так же, как и они.