UR.ANUS
Былины
вернуться

Литагент «Эксмо»
Шрифт:

Илья Муромец и Калин-царь

Как Владимир князь да стольнокиевский Поразгневался на старого казака Илью Муромца, Засадил его во погреб во глубокиий, Во глубокий погреб во холодныий Да на три-то года поры-времени. А у славного у князя у Владимира Была дочь да одинакая, Она видит: это дело есть немалое, Что посадил Владимир князь да стольнокиевский Старого казака Илью Муромца В тот во погреб во холодный. А он мог бы постоять один за веру, за отечество, Мог бы постоять один за Киев-град, Мог бы постоять один за церкви за соборные, Мог бы поберечь он князя да Владимира, Мог бы поберечь Опраксу Королевичну. Приказала сделать да ключи поддельные, Положила-то людей да потаенныих, Приказала-то на погреб на холодный Да снести перины да подушечки пуховые, Одеяла приказала снести теплые, Она ествушку поставить да хорошую И одежду сменять с нова-на-ново Тому старому казаку Илье Муромцу. А Владимир-князь про то не ведает. И воспылал-то тут собака Калин-царь на Киев-град, И хотит он разорить да стольный Киев-град, Чернедь-мужичков он всех повырубить, Божьи церкви все на дым спустить, Князю-то Владимиру да голова срубить Да со той Опраксой Королевичной. Посылает-то собака Калин-царь посланника, А посланника во стольный Киев-град, И дает ему он грамоту посыльную. И посланнику-то он наказывал: «Как поедешь ты во стольный Киев-град, Будешь ты, посланник, в стольном Киеве Да у славного у князя у Владимира, Будешь у него на широком дворе И сойдешь как тут ты со добра коня, Да й спущай коня ты на посыльный двор, Сам поди-ко во палату белокаменну; Да пройдешь палатой белокаменной, Войдешь в его столовую во горенку, На пяту ты дверь да поразмахивай, Не снимай-ко кивера с головушки, Подходи-ко ты ко столику к дубовому, Становись-ко супротив князя Владимира, Полагай-ко грамоту на золот стол; Говори-ко князю ты Владимиру: «Ты Владимир, князь да стольнокиевский, Ты бери-тко грамоту посыльную Да смотри, что в грамоте написано, Да гляди, что в грамоте да напечатано; Очищай-ко ты все улички стрелецкие, Все великие дворы да княженецкие По всему-то городу по Киеву, А по всем по улицам широкиим Да по всем-то переулкам княженецкиим Наставь сладких хмельных напиточков, Чтоб стояли бочка-о-бочку близко-по-близку, Чтобы было у чего стоять собаке царю Калину Со своими-то войсками со великими Во твоем во городе во Киеве». (Приезжал посол в стольный Киев-град Ко князю ко Владимиру на широкий двор. Спущает коня на посыльный двор, Сам идет в палату белокаменну; На пяту он дверь поразмахивал, Креста он не клал по-писаному, И не вел поклонов по-ученому Ни самому-то князю Владимиру И ни его князьям подколенныим. Полагал он грамоту посыльную на золот стол.) Тут Владимир князь да стольнокиевский Брал-то книгу он посыльную, Да и грамоту ту распечатывал, И смотрел, что в грамоте написано, И смотрел, что в грамоте да напечатано, И что велено очистить улицы стрелецкие И большие дворы княженецкие, Да наставить сладких хмельных напиточков А по всем по улицам по широкиим Да по всем-то переулкам княженецкиим. Тут Владимир князь да стольнокиевский Видит: есть это дело немалое, А немалое, дело-то, великое, А садился-то Владимир да на червленый стул. Да писал-то ведь он грамоту повинную: «Ай же ты собака да и Калин-царь! Дай-ко мне ты поры-времечка на три года, На три года дай и на три месяца, На три месяца да еще на три дня, Мне очистить улицы стрелецкие, Все великие дворы да княженецкие, Накурить мне сладких хмельных напиточков Да наставить по всему по городу по Киеву Да по всем по улицам широкиим, По всем славным переулкам княженецкиим». Отсылает эту грамоту повинную, Отсылает ко собаке царю Калину. А й собака тот да Калин-царь Дал ему он поры-времечка на три года, На три года дал и на три месяца, На три месяца да еще на три дня. А неделя за неделей, как река, бежит, Прошло поры-времечка да три года, А три года да три месяца, А три месяца и еще три дня. Тут подъехал ведь собака Калин-царь, От подъехал ведь под Киев-град Со своими со войсками со великими. Тут Владимир князь да стольнокиевский, Он по горенке да стал похаживать, С ясных очушек он ронит слезы горючие, Шелковым платком князь утирается, Говорит Владимир-князь да таковы слова: «Нет жива-то старого казака Ильи Муромца, Некому стоять теперь за веру, за отечество, Некому стоять за церкви ведь за божие, Некому стоять-то ведь за Киев-град, Да ведь некому сберечь князя Владимира Да и той Опраксы Королевичны!» Говорит ему любима дочь таковы слова: «Ай ты батюшко Владимир, князь наш стольнокиевский, Ведь есть жив-то старый казак да Илья Муромец, Ведь он жив на погребе на холодноем». Тут Владимир князь да стольнокиевский, Он скорешенько берет да золоты ключи Да идет на погреб на холодный, Отмыкает он скоренько погреб да холодный Да подходит ко решеткам ко железныим; Растворил-то он решетки да железные, Да там старый казак да Илья Муромец, Он во погребе сидит-то, сам не старится, Там перинушки, подушечки пуховые, Одеяла снесены там теплые, Ествушка поставлена хорошая, А одежица на нем да живет сменная. Он берет его за ручушки за белые, За его за перстни за злаченые, Выводил его со погреба холодного, Приводил его в палату белокаменну, Становил-то он Илью да супротив себя, Целовал в уста его во сахарны, Заводил его за столики дубовые, Да садил Илью-то он подле себя, И кормил его да ествушкой сахарною, Да поил-то питьицем медвяныим, Говорил-то он Илье да таковы слова: «Ай же старый ты казак да Илья Муромец! Наш-то Киев-град нынь в полону стоит, Обошел собака Калин-царь наш Киев-град Со своими со войсками со великими. А постой-ко ты за веру, за отечество, И постой-ко ты за славный Киев-град, Да постой за матушки божьи церкви, Да постой-ко ты за князя за Владимира, Да постой-ко за Опраксу Королевичну!» Как тут старый казак да Илья Муромец Выходил он со палаты белокаменной, Шел по городу он да по Киеву, Заходил в свою палату белокаменну, Да спросил-то как он паробка любимого, Шел со паробком да со любимыим На свой на славный на широкий двор. Заходил он во конюшенку в стоялую, Посмотрел добра коня он богатырского. Говорил Илья да таковы слова: «Ай же ты, мой паробок любимый, Хорошо держал моего коня ты богатырского!» Выводил добра коня с конюшенки стоялыи. А й на тот на славный на широкий двор. А й тут старый казак да Илья Муромец Стал добра коня он заседлывать: На коня накладывает потничек, А на потничек накладывает войлочек, Потничек он клал да ведь шелковенький, А на потничек подкладывал подпотничек, На подпотничек седелко клал черкасское, А черкасское седелышко не держано, И подтягивал двенадцать подпругов шелковых, И шпилечики он втягивал булатные, А стремяночки покладывал булатные, Пряжечки покладывал он красна золота, Да не для красы-угожества, Ради крепости все богатырскоей: Еще подпруги шелковы тянутся, да они не рвутся, Да булат-железо гнется, не ломается, Пряжечки да красна золота, Они мокнут, да не ржавеют. И садился тут Илья да на добра коня, Брал с собой доспехи крепки богатырские: Во-первых, брал палицу булатную, Во-вторых, брал копье бурзамецкое, А еще брал свою саблю вострую, А еще брал шалыгу подорожную, И поехал он из города из Киева. Выехал Илья да во чисто поле, И подъехал он ко войскам ко татарскиим Посмотреть на войска на татарские: Нагнано-то силы много-множество, Как от покрику от человечьего, Как от ржанья лошадиного Унывает сердце человеческо. Тут старый казак да Илья Муромец Он поехал по раздольицу чисту полю, Не мог конца-краю силушке наехати. Он повыскочил на гору на высокую, Посмотрел на все на три-четыре стороны, Посмотрел на силушку татарскую, Конца-краю силы насмотреть не мог. И повыскочил он на гору на другую, Посмотрел на все на три-четыре стороны, Конца-краю силы насмотреть не мог. Он спустился с той со горы со высокий, Да он ехал по раздольицу чисту полю И повыскочил на третью гору на высокую, Посмотрел-то под восточную ведь сторону, Насмотрел он под восточной стороной, Насмотрел он там шатры белые И у белых у шатров-то кони богатырские. Он спустился с той горы высокий И поехал по раздольицу чисту полю. Приезжал Илья ко шатрам ко белыим, Как сходил Илья да со добра коня Да у тех шатров у белыих А там стоят кони богатырские, У того ли полотна стоят у белого, Они зоблют-то пшену да белоярову. Говорит Илья да таковы слова: «Поотведать мне-ка счастия великого». Он накинул поводья шелковые На добра коня да богатырского Да спустил коня ко полотну ко белому: «А й допустят ли-то кони богатырские Моего коня да богатырского Ко тому ли полотну ко белому Позобать пшену да белоярову?» Его добрый конь идет-то грудью к полотну, А идет зобать пшену да белоярову. Старый казак да Илья Муромец А идет он да во бел шатер. Приходит Илья Муромец во бел шатер. В том белом шатре двенадцать богатырей, И богатыри все святорусские, Они сели хлеба-соли кушати, А и сели-то они да пообедати. Говорит Илья да таковы слова: «Хлеб да соль, богатыри святорусские, А и крестный ты мой батюшка, А Самсон да ты Самойлович!» Говорит ему да крестный батюшка: «А й поди ты, крестничек любимый, Старый казак да Илья Муромец, А садись-ко с нами пообедати». И он встал да на резвы ноги, С Ильей Муромцем да поздоровкались, Поздоровкались они да целовалися, Посадили Илью Муромца за единый стол Хлеба-соли да покушати. Их двенадцать-то богатырей, Илья Муромец да он тринадцатый. Они попили, поели, пообедали, Выходили з-за стола из-за дубового, Говорил им старый казак да Илья Муромец: «Крестный ты мой батюшка, Самсон Самойлович, И вы русские могучие богатыри, Вы седлайте-тко добрых коней Да садитесь вы на добрых коней, Поезжайте-тко во раздольице чисто поле Под тот под славный стольный Киев-град. Как под нашим-то городом под Киевом А стоит собака Калин-царь, А стоит со войсками со великими, Разорить он хочет стольный Киев-град, Чернедь-мужиков он всех повырубить, Божьи церкви все на дым спустить, Князю-то Владимиру да со Опраксой Королевичной Он срубить-то хочет буйны головы. Вы постойте-тко за веру, за отечество, Вы постойте-тко за славный стольный Киев-град, Вы постойте-тко за церкви да за божие, Вы поберегите-ко князя Владимира И со той Опраксой Королевичной!» Говорит ему Самсон Самойлович: «Ай же крестничек ты мой любимый, Старый казак да Илья Муромец! А й не будем мы да и коней седлать, И не будем мы садиться на добрых коней, Не поедем мы во славно во чисто поле, Да не будем мы стоять за веру, за отечество, Да не будем мы стоять за стольный Киев-град, Да не будем мы стоять за матушки божьи церкви, Да не будем мы беречь князя Владимира Да еще с Опраксой Королевичной. У него есть много да князей, бояр, Кормит их и поит да и жалует, Ничего нам нет от князя от Владимира». Говорит-то старый казак Илья Муромец: «Ай же ты мой крестный батюшка, А й Самсон да ты Самойлович! Это дело у нас будет нехорошее. Как собака Калин-царь разорит да Киев-град, Да он чернедь-мужиков-то всех повырубит, Да он божьи церкви все на дым спустит. Да князю Владимиру с Опраксой Королевичной А он срубит им да буйные головушки, Вы седлайте-тко добрых коней И садитесь-ко вы на добрых коней, Поезжайте-тко в чисто поле под Киев-град, И постойте вы за веру, за отечество, И постойте вы за славный стольный Киев-град, И постойте вы за церкви да за божие. Вы поберегите-ка князя Владимира И со той с Опраксой Королевичной». Говорит Самсон Самойлович да таковы слова: «Ай же крестничек ты мой любимый, Старый казак да Илья Муромец! А й не будем мы да и коней седлать, И не будем мы садиться на добрых коней, Не поедем мы во славно во чисто поле, Да не будем мы стоять за веру, за отечество, Да не будем мы стоять за стольный Киев-град, Да не будем мы стоять за матушки божьи церкви, Да не будем мы беречь князя Владимира Да еще с Опраксой Королевичной. У него есть много да князей, бояр, Кормит их и поит да жалует, Ничего нам нет от князя от Владимира». Говорит-то старый казак Илья Муромец: «Ай же ты мой крестный батюшка, А й Самсон да ты Самойлович! Это дело у нас будет нехорошее. Вы седлайте-тко добрых коней И садитесь-ко вы на добрых коней, Поезжайте-тко в чисто поле под Киев-град, И постойте вы за веру, за отечество, И постойте вы за славный стольный Киев-град, И постойте вы за церкви да за божие, Вы поберегите-тко князя Владимира И со той с Опраксой Королевичной». Говорит ему Самсон Самойлович: «Ай же крестничек ты мой любимый, Старый казак да Илья Муромец! А й не будем мы да и коней седлать, И не будем мы садиться на добрых коней, Не поедем во славно во чисто поле, Да не будем мы стоять за веру, за отечество, Да не будем мы стоять за стольный Киев-град, Да не будем мы стоять за матушки божьи церкви, Да не будем мы беречь князя Владимира Да еще с Опраксой Королевичной. У него есть много да князей, бояр, Кормит их и поит да жалует, Ничего нам нет он князя от Владимира». А й тут старый казак да Илья Муромец Он как видит, что дело ему не полюби, Выходит-то Илья да со бела шатра, Приходил к добру коню да богатырскому, Брал его за поводья шелковые, Отводил от полотна от белого А от той пшены от белояровой, Да садился Илья на добра коня. Он поехал по раздольицу чисту полю И подъехал ко войскам ко татарскиим. Не ясен сокол напущает на гусей, на лебедей Да на малых перелетных на серых утушек, Напущает-то богатырь святорусский А на ту ли на силу на татарскую. Он спустил коня да богатырского Да поехал ли по той по силушке татарскоей. Стал он силушку конем топтать, Стал конем топтать, копьем колоть, Стал он бить ту силушку великую, А он силу бьет, будто траву косит. Его добрый конь да богатырский Испровещился языком человеческим: «Ай же славный богатырь святорусский, Хоть ты наступил на силу на великую, Не побить тебе той силушки великий: Нагнано у собаки царя Калина, Нагнано той силы много-множество, И у него есть сильные богатыри, Поленицы есть да удалые; У него, собаки царя Калина, Сделаны-то трои ведь подкопы да глубокие Да во славном во раздольице чистом поле. Когда будешь ездить по тому раздольицу чисту полю, Будешь бить ты силу ту великую, Как просядем мы в подкопы во глубокие, Так из первыих подкопов я повыскочу Да тебя оттуль-то я повыздыну; Как просядем мы в подкопы-то во другие, И оттуль-то я повыскочу И тебя оттуль-то я повыздыну; Еще в третьи во подкопы во глубокие, А ведь тут-то я повыскочу, Да оттуль тебя-то не повыздыну, Ты останешься в подкопах во глубокиих». Еще старому казаку Илье Муромцу, Ему дело-то ведь не слюбилося, И берет он плетку шелкову в белы руки, А он бьет коня да по крутым ребрам, Говорил он коню таковы слова: «Ай же ты, собачище изменное, Я тебя кормлю, пою да и улаживаю, А ты хочешь меня оставить во чистом поле, Да во тех подкопах во глубокиих!» И поехал Илья по раздольицу чисту полю Во ту во силушку великую, Стал конем топтать да и копьем колоть. А он бьет-то силу, как траву косит; У Ильи-то сила не уменьшится. И просел он во подкопы во глубокие, Его добрый конь оттуль повыскочил, Он повыскочил, Илью оттуль повыздынул. И спустил он коня да богатырского По тому раздольицу чисту полю Во ту во силушку великую, Стал конем топтать да копьем колоть. И он бьет-то силу, как траву косит; У Ильи-то сила меньше ведь не ставится, На добром коне сидит Илья не старится. И просел он с конем да богатырскиим, И попал он во подкопы-то во другие; Его добрый конь оттуль повыскочил Да Илью оттуль повыздынул. И спустил он коня да богатырского По тому раздольицу чисту полю Во ту во силушку великую, Стал конем топтать да и копьем колоть. Он бьет-то силу, как траву косит; У Ильи-то сила меньше ведь не ставится, На добром коне сидит Илья не старится. И попал он во подкопы-то во третие, Он просел с конем в подкопы те глубокие; Его добрый конь да богатырский Еще с третьих подкопов он повыскочил, Да оттуль Илью он не повыздынул, Сголзанул Илья да со добра коня, И остался он в подкопе во глубокоем. Да пришли татара-то поганые Да хотели захватить они добра коня; Его конь-то богатырский Не сдался им во белы руки, Убежал-то добрый конь да во чисто поле. Тут пришли татары да поганые, Нападали на старого казака Илью Муромца, И сковали ему ножки резвые, И связали ему ручки белые. Говорили-то татары таковы слова: «Отрубить ему да буйную головушку». Говорят ины татары таковы слова: «А й не надо рубить ему буйной головы, Мы сведем Илью к собаке царю Калину, Что он хочет, то над ним да сделает». Повели Илью да по чисту полю А ко тем палаткам полотняныим. Приводили ко палатке полотняноей, Привели его к собаке царю Калину, Становили супротив собаки царя Калина. Говорили татары таковы слова: «Ай же ты собака да наш Калин-царь! Захватили мы да старого казака Илью Муромца Да во тех-то подкопах во глубокиих И привели к тебе, к собаке царю Калину; Что ты знаешь, то над ним и делаешь». Тут собака Калин-царь говорил Илье да таковы слова: «Ай ты старый казак да Илья Муромец, Молодой щенок да напустил на силу великую, Тебе где-то одному побить мою силу великую! Вы раскуйте-ка Илье да ножки резвые, Развяжите-ка Илье да ручки белые». И расковали ему ножки резвые, Развязали ему ручки белые. Говорил собака Калин-царь да таковы слова: «Ай же старый казак да Илья Муромец! Да садись-ко ты со мной за единый стол, Ешь-ко ествушку мою сахарную, Да и пей-ко мои питьица медвяные, И одежь-ко ты мою одежу драгоценную, И держи-тко мою золоту казну, Золоту казну держи по надобью, Не служи-тко ты князю Владимиру, Да служи-тко ты собаке царю Калину». Говорил Илья да таковы слова: «А не сяду я с тобой да за единый стол, Не буду есть твоих ествушек сахарныих, Не буду пить твоих питьецев медвяныих, Не буду носить твои одежи драгоценные, Не буду держать твоей бессчетной золотой казны, Не буду служить тебе, собаке царю Калину, Еще буду служить я за веру, за отечество, Буду стоять за стольный Киев-град, Буду стоять за церкви за Господние, Буду стоять за князя за Владимира И со той Опраксой Королевичной». Тут старый казак да Илья Муромец Он выходит со палатки полотняноей Да ушел в раздольице в чисто поле. Да теснить стали его татары-ты поганые, Хотят обневолить они старого казака Илью Муромца. А у старого казака Ильи Муромца При себе да не случилось доспехов крепкиих, Нечем-то ему с татарами да попротивиться. Старый казак да Илья Муромец Видит он – дело немалое: Да схватил татарина он за ноги, Так и стал татарином помахивать, Стал он бить татар татарином, И от него татары стали бегати, И прошел он сквозь всю силушку татарскую. Вышел он в раздольице чисто поле, Да он бросил-то татарина да в сторону. То идет он по раздольицу чисту полю, При себе-то нет коня да богатырского, При себе-то нет доспехов крепкиих. Засвистал в свисток Илья он богатырский, Услыхал его добрый конь да во чистом поле. Прибежал он к старому казаку Илье Муромцу. Еще старый казак да Илья Муромец Как садился он да на добра коня И поехал по раздольицу чисту полю, Выскочил он да на гору да высокую, Посмотрел-то под восточную он сторону. А под той ли под восточной под сторонушкой, А у тех ли у шатров у белыих Стоят добры кони богатырские. А тут старый казак да Илья Муромец Опустился он да со добра коня, Брал свой тугой лук разрывчатый в белы ручки, Натянул тетивочку шелковеньку, Наложил он стрелочку каленую, И спущал ту стрелочку во бел шатер. Говорил Илья да таковы слова: «А лети-тко, стрелочка, во бел шатер, Да сыми-тко крышку со бела шатра, Да пади-тко, стрелка, на белы груди К моему ко батюшке ко крестному, И проголзни-тко по груди ты по белый, Сделай-ко ты сцапину да маленьку, Маленькую сцапинку да невеликую. Он и спит там, прохлаждается, А мне здесь-то одному да мало можется». Он спустил тетивочку шелковую, Да спустил он эту стрелочку каленую, Да просвистнула та стрелочка каленая Да во тот во славный во бел шатер, Она сняла крышку со бела шатра, Пала она, стрелка, на белы груди Ко тому ли-то Самсону ко Самойловичу, По белой груди стрелочка проголзнула, Сделала она да сцапинку-то маленьку. Тут славный богатырь да святорусский, А й Самсон-то ведь Самойлович, Пробудился-то Самсон от крепка сна, Пораскинул свои очи ясные: Да как снята крыша со бела шатра, Пролетела стрелка по белой груди, Она сцапиночку сделала да на белой груди. Он скорошенько стал на резвы ноги, Говорил Самсон да таковы слова: «Ай же славные мои богатыри, вы святорусские, Вы скорешенько седлайте-ко добрых коней! Да садитесь-ко вы на добрых коней! Мне от крестничка да от любимого Прилетели-то подарочки да нелюбимые: Долетела стрелочка каленая Через мой-то славный бел шатер, Она крышу сняла да со бела шатра, Да проголзнула-то стрелка по белой груди, Она сцапинку-то дала по белой груди, Только малу сцапинку-то дала невеликую. Погодился мне, Самсону, крест на вороте, Крест на вороте шести пудов. Если б не был крест да на моей груди, Оторвала бы мне буйну голову». Тут богатыри все святорусские Скоро ведь седлали да добрых коней, И садились молодцы да на добрых коней, И поехали раздольицем чистым полем Ко тем силам ко татарскиим. А со той горы да со высокий Усмотрел ли старый казак да Илья Муромец, А то едут ведь богатыри чистым полем, А то едут ведь да на добрых конях. И спустился он с горы высокий И подъехал он к богатырям ко святорусскиим: Их двенадцать-то богатырей, Илья тринадцатый. И приехали они ко силушке татарскоей, Припустили коней богатырскиих, Стали бить-то силушку татарскую, Притоптали тут всю силушку великую И приехали к палатке полотняноей. Сидит собака Калин-царь в палатке полотняноей. Говорят богатыри да святорусские: «А срубить-то буйную головушку А тому собаке царю Калину». Говорил старый казак да Илья Муромец: «А почто рубить ему да буйну голову? Мы свезем его во стольный Киев-град Да ко славному ко князю ко Владимиру». Привезли его собаку царя Калина А во тот во славный Киев-град. Привели его в палату белокаменну Да ко славному ко князю ко Владимиру. Тут Владимир-князь да стольнокиевский Садил собаку за столики дубовые, Кормил его ествушкой сахарною Да поил-то питьицем медвяныим. Говорил ему собака Калин-царь да таковы слова: «Ай же ты Владимир-князь да стольнокиевский, Не руби-тко мне да буйной головы! Мы напишем промеж собой записи великие: Буду тебе платить дани век и по веку, А тебе-то князю я Владимиру!» А тут той старинке и славу поют, А по тыих мест старинка и покончилась.

Бой Ильи Муромца с сыном

Кабы жили на заставы богатыри, Недалеко от города – за двенадцать верст, Кабы жили они да тут пятнадцать лет; Кабы тридцать-то их было да со богатырем; Не видали ни конного, ни пешего, Ни прохожего они тут, ни проезжего, Да ни серый тут волк не прорыскивал, Ни ясен сокол не пролетывал, Да нерусской богатырь не проезживал. Кабы тридцать-то было богатырей со богатырем: Атаманом-то – стар казак Илья Муромец, Илья Муромец да сын Иванович; Податаманьем Самсон да Колыбанович, Да Добрыня-то Микитич жил во писарях, Да Алеша-то Попович жил во поварах, Да и Мишка Торопанишко жил во конюхах; Да и жил тут Василей сын Буслаевич, Да и жил тут Васенька Игнатьевич, Да и жил тут Дюк да сын Степанович, Да и жил тут Пермя да сын Васильевич, Да и жил Радивон да Превысокие, Да и жил тут Потанюшка Хроменькой; Затем Потык Михайло сын Иванович, Затем жил тут Дунай да сын Иванович, Да и был тут Чурило, млады Пленкович, Да и был тут Скопин сын Иванович, Тут и жили два брата, два родимые, Да Лука, Да Матвей – Дети Петровые… [1] На зачине-то была светла деничка, На зори-то тут было да нонче на утренной, На восходе то было да красна солнышка; Тут ставаёт старой да Илья Муромец, Илья Муромец ставаёт да сын Иванович, Умывается он да ключевой водой, Утирается он да белым полотном, И ставаёт да он нонь пред Господом, А молится он да Господу Богу, А крест-от кладет да по писанному, А поклон-от ведет да как ведь водится, А молитву творит полну Исусову; Сам надёрнул сапожки да на босу ногу, Да и кунью шубейку на одно плечо, Да и пухов-де колпак да на одно ухо. Да и брал он нынь трубочку подзорную, Да и выходит старой да вон на улицу, Да и зрел он, смотрел на все стороны, Да и смотрел он под сторону восточную, — Да и стоит-то-де наш там стольнё-Киев-град; Да и смотрел он под сторону под летную, — Да стоят там луга да там зелёныи Да глядел он под сторону под западну, — Да стоят там да лесы тёмныи; Да смотрел он под сторону под северну, — Да стоят-то-де наше да синё морё, — Да и стоит-то-де наше там чисто полё, Сорочинско-де славно наше Кулигово; В копоти то там, в тумане, не знай, зверь бежит, Не знай, зверь там бежит, не знай, сокол летит, Да Буян ле славный остров там шатается, Да Саратовы ле горы да знаменуются, А богатырь ле там едет да потешается: Попереди то его бежит серый волк, Позади-то его бежит черный выжлок; На правом-то плече, знать, воробей сидит, На левом-то плече, да знать, белой кречет, Во левой-то руке да держит тугой лук, Во правой-то руке стрелу калёную, Да калёную стрелочку, перёную; Не того же орла да сизокрылого, Да того же орла да сизокамского, Не того же орла, что на дубу сидит, Да того же орла, который на синем мори, Да гнездо-то он вьет да на серой камень. Да подверх богатырь стрелочку подстреливат, Да и на пол он стрелочку не ураниват, На полёте он стрелочку подхватыват. Подъезжает он ныне ко белу шатру, Да и пишет нонь сам да скору грамотку; Да подмётывает ерлык, да скору грамотку; На правом-то колене держит бумажечку, На левом-то колене держит чернильницу, Во правой-то руке держит перышко, Сам пишет ерлык, да скору грамотку, Да к тому же шатру да белобархатному. Да берет-то стар казак Илья Муромец, Да и то у него тут написано, Да и то у него тут напечатано: «Да и еду я нонь да во стольнёй Киев-град, Я грометь-штурмовать да в стольнё-Киев-град, Я соборны больши церквы я на дым спущу, Я царевы больши кабаки на огни сожгу, Я печатны больши книги да во грязи стопчу, Чудны образы-иконы на поплав воды, Самого я князя да в котле сварю, Да саму я княгиню да за себя возьму». Да заходит тут стар тут во белой шатёр: «Ох вы ой есь вы, дружинушка хоробрая, Вы, хоробрая дружина да заговорная! Уж вам долго ле спать, да нынь пора ставать. Выходил я, старой, вон на улицу, Да и зрел я, смотрел на все стороны, Да смотрел я под сторону восточную, — Да и стоит-то де наш там стольнё-Киев-град… [2] Тут скакали нынь все русские богатыри. Говорит-то-де стар казак Илья Муромец: «Да кого же нам послать нынь за богатырём? Да послать нам Самсона да Колыбанова, — Да и тот ведь он роду-то сонливого, За невид потерят свою буйну голову; Да послать нам Дуная сына Иванова, — Да и тот он ведь роду-то заплывчива, За невид потерят свою буйну голову; Да послать нам Олешеньку Поповича, — Да и тот он ведь роду-то хвастливого, Потеряет свою буйну голову; Да послать-то нам ведь Мишку да Торопанишка, — Да и тот он ведь роду торопливого, Потеряет свою буйну голову; Да послать-то нам два брата, два родимыя, Да Луку де, Матвея – детей Петровичей, — Да такого они роду-то ведь вольнёго, Они вольнёго роду-то, смирёного, Потеряют свои да буйны головы; Да послать-то нам Добрынюшку Микитича, — Да я тот он ведь роду он ведь вежлива, Он вежлива роду-то, очестлива, Да умеет со молодцем соехаться, Да умеет он со молодцем разъехаться, Да имеет он ведь молодцу и честь воздать». Да учуло тут ведь ухо богатырскоё, Да завидело око да молодецкоё, Да и стал тут Добрынюшка сряжатися, Да и стал тут Добрынюшка сподоблятися; Побежал нынь Добрыня на конюшен двор, Да и брал он коня да всё семи цепей, Да семи он цепей да семи розвезей; Да и клал на коня да плотны плотнички, Да на плотнички клал да мягки войлочки, Да на войлочки седелышко черкальскоё, Да двенадцать он вяжет подпруг шелковых, Да тринадцату вяжет чересхребётную, Через ту же он степь да лошадиную, Да не ради басы да молодецкоей, Ради крепости вяжет богатырскоей. Тут он приснял он-де шапочку курчавую, Он простился со всеми русскима богатырьми, Да не видно поездки да молодецкоей, Только видно, как Добрыня на коня скочил, На коня он скочил да в стремена ступил, Стремена те ступил да он коня стегнул; Хоробра была поездка да молодецкая, Хороша была побежка лошадиная, Во чистом-то поле видно – курева стоит, У коня из ушей да дым столбом валит, Да из глаз у коня искры сыплются, Из ноздрей у коня пламя мечется, Да и сива де грива да расстилается, Да и хвост-то трубой да завивается. Наезжаёт богатырь на чистом поли, Заревел тут Добрыня да во первой након: «Уж я верной богатырь, – дак нынь напуск держу, Ты неверной богатырь, – дак поворот даешь». А и едёт татарин, да не оглянется. Заревел-то Добрынюшка во второй након: «Уж я верной богатырь, – дак нынь напуск держу, Ты неверной богатырь, – дак поворот даешь». А и едёт татарин, да не оглянется. Да и тут-де Добрынюшка ругаться стал: «Уж ты, гадина, едешь, да перегадина! Ты сорока, ты летишь, да белобокая, Да ворона, ты летишь, да пустоперая, Пустопера ворона, да по загуменью! Не воротишь на заставу каравульную, Ты уж нас, молодцов, видно, ничем считашь?» А и тут-де татарин да поворот даёт, Да снимал он Добрыньку да со добра коня, Да и дал он на … по отяпышу, Да прибавил на … по алябышу, Посадил он назад его на добра коня: «Да поедь ты, скажи стару казаку, — Кабы что-де старой тобой заменяется? Самому ему со мной еще делать нечего». Да поехал Добрыня, да едва жив сидит. Тут едет Добрынюшка Никитьевич Да к тому же к своему да ко белу шатру, Да встречает его да нынче стар казак, Кабы стар-де казак да Илья Муромец: «Ох ты ой еси, Добрынюшка Никитич блад! Уж ты что же ты едешь не по-старому, Не по-старому ты едешь да не по-прежному? Повеся ты держишь да буйну голову, Потопя ты держишь да очи ясный». Говорит-то Добрынюшка Никитич блад: «Наезжал я татарина на чистом поли, Заревел я ему да ровно два раза, Да и едет татарин, да не оглянется; Кабы тут-де-ка я ровно ругаться стал. Да и тут-де татарин да поворот дает, Да сымал он меня да со добра коня, Да и дал он на … да по отяпышу, Да прибавил он еще он по алябышу, Да и сам он говорит да таковы речи: «Да и что-де старой тобой заменяется? Самому ему со мной да делать нечего!» Да и тут-де старому да за беду стало, За великую досаду да показалося; Могучи его плеча да расходилися, Ретиво его сердце разгорячилося, Кабы ровно-неровно – будто в котли кипит. «Ох вы ой еси, русские богатыри! Вы седлайте-уздайте да коня доброго, Вы кладите всю сбрую да лошадиную, Вы кладите всю приправу да богатырскую». Тут седлали-уздали да коня доброго; Да не видно поездки да молодецкоей, Только видно, как старой нынь на коня скочил, На коня он скочил да в стремена ступил, Да и приснял он свой да нонь пухов колпак: «Вы прощайте, дружинушка хоробрая! Не успеете вы да штей котла сварить, — Привезу голову да молодецкую». Во чистом поли видно – курева стоит, У коня из ушей да дым столбом валит, Да из глаз у коня искры сыплются, Из ноздрей у коня пламё мечется, Да и сива-де грива да расстилается, Да и хвост-от трубой да завивается. Наезжаёт татарина на чистом поли, От того же от города от Киева Да и столько-де места – да за три поприща. Заревел тут старой да во первой након: «Уж я верной богатырь – дак я напуск держу, Ты неверной богатырь – дак поворот даёшь». А и ёдет татарин, да не оглянется. Да и тут старой заревел во второй након: «Уж я верной богатырь – дак я напуск держу, Ты неверной богатырь – дак поворот даёшь». Да и тут-де татарин да не оглянется. Да и тут-де старой кабы ругаться стал: «Уж ты, гадина, едёшь, да перегадина! Ты сорока, ты летишь, да белобокая, Ты ворона, ты летишь, да пустоперая, Пустопера ворона, да по загуменью! Не воротишь на заставу караульную, Ты уж нас, молодцов, видно, ничем считать?» Кабы тут-де татарин поворот даёт, Отпустил татарин да нынь сера волка, Отпустил-то татарин да черна выжлока, Да с права он плеча да он воробышка, Да с лева-то плеча да бела кречета. «Побежите, полетите вы нынь прочь от меня, Вы ищите себе хозяина поласкове. Со старым нам съезжаться – да нам не брататься, Со старым нам съезжаться – дак чья Божья помочь». Вот не две горы вместе да столканулися, — Два богатыря вместе да тут соехались, Да хватали они сабельки нынь вострые, Да и секлись, рубились да целы суточки, Да не ранились они да не кровавились, Вострые сабельки их да изломалися, Изломалися сабельки, исщербилися; Да бросили тот бой на сыру землю, Да хватали-то палицы боёвые, Колотились, дрались да целы суточки, Да не ранились они да не кровавились, Да боевые палицы загорелися, Загорелися палицы, распоелися; Да бросали тот бой на сыру землю, Да хватали копейца да бурзамецкие, Да и тыкались, кололись да целы суточки, Да не ранились они да не кровавились, По насадке копейца да изломалися, Изломалися они да извихнулися; Да бросили тот бой да на сыру землю, Да скакали они нонь да со добрых коней, Да хватались они на рукопашечку. По старому по бесчестью да по великому Подоспело его слово похвальное, Да лева его нога да окольздилася, А права-то нога и подломилася, Да и падал старой тут на сыру землю, Да и ровно-неровно будто сырой дуб, Да заскакивал Сокольник на белы груди, Да и розорвал лату да он булатную, Да и вытащил чинжалище, укладен нож, Да и хочет пороть да груди белые, Да и хочет смотреть да ретиво сердцё. Кабы тут-де старой да нынь расплакался: «Ох ты ой есть, пресвята мать Богородица! Ты почто это меня нынче повыдала? Я за веру стоял да Христовую, Я за церквы стоял да за соборные». Вдруг не ветру полоска да перепахнула, — Вдвое-втрое у старого да силы прибыло, Да свистнул он Сокольника со белых грудей, Да заскакивал ему да на черны груди, Да и розорвал лату да всё булатную, Да и вытащил чинжалище, укладен нож, Да и ткнул он ему до во черны груди, — Да в плечи-то рука и застоялася. Тут и стал-де старой нынче выспрашивать: «Да какой ты удалой да доброй молодец?» У поганого сердцо-то заплывчиво: «Да когда я у те был да на белых грудях, Я не спрашивал ни роду тя, ни племени». Да и ткнул старой да во второй након, — Да в локти-то рука да застоялася; Да и стал-де старой да опять спрашивать: «Да какой ты удалой да доброй молодец?» Говорит-то Сокольник да таковы речи: «Да когда я у те был на белых грудях, Я не спрашивал ни роду тя, ни племени, Ты ещё стал роды у мня выспрашивать». Кабы тут-де старому да за беду стало, За великую досаду да показалося, Да и ткнул старой да во третей након, — В заведи-то рука и застоялася; Да и стал-то старой тут выспрашивать: «Ой ты ой еси, удалой доброй молодец! Да скажись ты мне нонче, пожалуйста: Да какой ты земли, какой вотчины, Да какого ты моря, коя города, Да какого ты роду, коя племени? Да и как тя, молодца именём зовут, Да и как прозывают по отечестви?» Говорит-то Сокольник да таковы речи: «От того же я от камешка от Латыря, Да от той же я девчонки да Златыгорки; Она зла поленица да преудалая, Да сама она была еще одноокая». Да скакал-то старой нонь на резвы ноги, Прижимал он его да ко белой груди, Ко белой-де груди да к ретиву сердцу, Целовал его в уста да нынь сахарные: «Уж ты, чадо ле, чадо да мое милоё, Ты дитя ле мое, дитя сердечноё! Да съезжались с твоей да мы ведь матерью Да на том же мы ведь на чистом поли, Да и сила на силу прилучалася, Да не ранились мы да не кровавились, Сотворили мы с ней любовь телесную, Да телесную любовь, да мы сердечную, Да и тут мы ведь, чадо, тебя прижили; Да поедь ты нынь к своей матери, Привези ей ты нынь в стольно-Киев-град, Да и будешь у меня ты первой богатырь, Да не будет тебе у нас поединщиков». Да и тут молодцы нынь разъехались, Да и едет Сокольник ко свою двору, Ко свою двору, к высоку терему. Да встречат его матушка родимая: «Уж ты, чадо ле, чадо моё милоё, Уж дитя ты мое, дитя сердечноё! Уж ты что же нынь едешь да не по-старому, Да и конь-то бежит не по-прежному? Повеся ты дёржишь да буйну голову, Потопя ты дёржишь да очи ясные, Потопя ты их держишь да в мать сыру землю». Говорит-то Сокольник да таковы речи: «Уж я был же нынь-нынче да во чистом поли, Уж я видел стару коровушку базыкову, Он тебя зовет … меня …» Говорит-то старуха да таковы речи: «Не пустым-де старой да похваляется, — Да съезжались мы с ним да на чистом поли, Да и сила на силу прилучилася, Да не ранились мы да не кровавились, Сотворили мы с ним любовь телесную, Да телесную любовь, да мы сердечную, Да и тут мы ведь, чадо, тебя прижили». А и тут-де Сокольнику за беду стало, За великую досаду показалося, Да хватил он матушку за черны кудри, Да и вызнял он ей выше могучих плеч, Опустил он ей да о кирпищат пол, Да и тут-де старухе да смерть случилася. У поганого сердцё-то заплывчиво, Да заплывчиво сердцё-то разрывчиво, Да подумал он думу да промежду собой, Да сказал он нынь слово да нынче сам себе: «Да убил я топеря да родну матушку, Да убью я поеду да стара казака, Он спит нынь с устатку да нонь с великого». Да поехал Сокольник в стольно-Киев-град, Не пиваючись он да не едаючись, Не сыпал-де он нынче плотного сну; Да разорвана лата да нынь булатная, Да цветно его платьё да всё истрёпано. Приворачивал он на заставу караульную — Никого тут на заставе не случилося, Не случилося-де нынь, не пригодилося, Да и спит-то один старой во белом шатру, Да храпит-то старой, как порог шумит; Да соскакивал Сокольник да со добра коня, Да заскакивал Сокольник да нынь во бел шатер, Да хватал он копейцё да бурзамецкое, Да и ткнул он старому да во белы груди; По старому-то по счастью да по великому Пригодился ле тут да золот чуден крест, — По насадки копейцо да извихнулося; Да и тут-де старой да пробуждается, От великого сну да просыпается, Да скакал-де старой тут на резвы ноги, Да хватал он Сокольника за черны кудри, Да и вызнял его выше могучих плеч, Опустил он его да о кирпищат пол, Да и тут-де Сокольнику смерть случилася; Да и вытащил старой его вон на улицу, Да и руки и ноги его он оторвал, Россвистал он его да по чисту полю, Да и тулово связал да ко добру коню, Да сорокам, воронам да на расклёваньё, Да серым-де волкам да на растарзаньё.

1

Больше богатырей сказительница вспомнить не могла, как ни старалась, но сказала, что прежде помнила всех (собиратель).

2

Да и стоит-то де наш там стольнё

Богатыри на Соколе-корабле

По морю, морю синему, По синему, но Хвалунскому Ходил-гулял Сокол-корабль Немного-немало двенадцать лет. На якорях Сокол-корабль не стаивал, Ко крутым берегам не приваливал, Желтых песков не хватывал. Хорошо Сокол-корабль изукрашен был: Нос, корма – по-звериному, А бока зведены по-змеиному, Да еще было на Соколе на корабле: Еще вместо очей было вставлено Два камня, два яхонта, Да еще было на Соколе на корабле: Еще вместо бровей было повешено Два соболя, два борзые; Да еще было на Соколе на корабле: Еще вместо очей было повешено Две куницы мамурские; Да еще было на Соколе на корабле: Еще три церкви соборные, Да еще было на Соколе на корабле: Еще три монастыря, три почестные; Да еще было на Соколе на корабле: Три торговища немецкие; Да еще было на Соколе на корабле: Еще три кабака государевы; Да еще было на Соколе на корабле: Три люди незнаемые, Незнаемые, незнакомые, Промежду собою языка не ведали. Хозяин-от был Илья Муромец, Илья Муромец сын Иванов, Его верный слуга – Добрынюшка, Добрынюшка Никитин сын, Пятьсот гребцов, удалых молодцов. Как издалече-далече, из чиста поля Зазрил, засмотрел турецкой пан, Турецкой пан, большой Салтан, Большой Салтан Салтанович. Он сам говорит таково слово: «Ай вы гой еси, ребята, добры молодцы, Добры молодцы, донские казаки! Что у вас на синем море деется? Что чернеется, что белеется? Чернеется Сокол-корабль, Белеются тонки парусы. Вы бежите-ко, ребята, ко синю морю, Вы садитесь, ребята, во легки струги, Нагребайте поскорее на Сокол-корабль, Илью Муромца в полон бери; Добрынюшку под меч клони!» Таки слова заслышал Илья Муромец, Тако слово Добрыне выговаривал: «Ты, Добрынюшка Никитин сын, Скоро-борзо походи на Сокол-корабль, Скоро-борзо выноси мой тугой лук, Мой тугой лук в двенадцать пуд, Калену стрелу в косы сажень!» Илья Муромец по кораблю похаживает, Свой тугой лук натягивает, Калену стрелу накладывает, Ко стрелочке приговаривает: «Полети, моя каленая стрела, Выше лесу, выше лесу по поднебесью, Не пади, моя каленая стрела, Ни на воду, ни на землю, А пади, моя каленая стрела, В турецкой град, в зелен сад, В зеленой сад, во бел шатер, Во бел шатер, за золот стол, За золот стол, на ременчат стул, Самому Салтану в белу грудь; Распори ему турецкую грудь, Расшиби ему ретиво сердце!» Ах тут Салтан покаялся: «Не подай, Боже, водиться с Ильей Муромцем, Ни детям нашим, ни внучатам, Ни внучатам, ни правнучатам, Ни правнучатам, ни пращурятам!»

Три поездки Ильи Муромца

Из того ли из города из Мурома, Из того ли села да Карачаева Была тут поездка богатырская. Выезжает оттуль да добрый молодец, Старый казак да Илья Муромец, На своем ли выезжает на добром коне И во том ли выезжает во кованом седле. И он ходил-гулял да добрый молодец, Ото младости гулял да он до старости. Едет добрый молодец да во чистом поле, И увидел добрый молодец да Латырь-камешек, И от камешка лежит три росстани, И на камешке было подписано: «В первую дороженьку ехати – убиту быть, Во другую дороженьку ехати – женату быть, Третюю дороженьку ехати – богату быть». Стоит старенький да издивляется, Головой качат, сам выговариват: «Сколько лет я во чистом поле гулял да езживал, А еще такового чуда не нахаживал. Но на что поеду в ту дороженьку, да где богату быть? Нету у меня да молодой жены, И молодой жены да любимой семьи, Некому держать-тощить да золотой казны, Некому держать да платья цветного. Но на что мне в ту дорожку ехать, где женату быть? Ведь прошла моя теперь вся молодость. Как молодёньку ведь взять – да то чужа корысть, А как старую-то взять – дак на печи лежать, На печи лежать да киселем кормить. Разве поеду я ведь, добрый молодец, А й во тую дороженьку, где убиту быть? А и пожил я ведь, добрый молодец, на сем свете, И походил-погулял ведь добрый молодец во чистом поле». Нонь поехал добрый молодец в ту дорожку, где убиту быть, Только видели добра молодца ведь сядучи, Как не видели добра молодца поедучи; Во чистом поле да курева стоит, Курева стоит да пыль столбом летит. С горы на гору добрый молодец поскакивал, С холмы на холму добрый молодец попрыгивал, Он ведь реки ты озера между ног спущал, Он сини моря ты на окол скакал. Лишь проехал добрый молодец Корелу проклятую, Не доехал добрый молодец до Индии до богатоей, И наехал добрый молодец на грязи на смоленские, Где стоят ведь сорок тысячей разбойников И те ли ночные тати-подорожники. И увидели разбойники да добра молодца, Старого казака Илью Муромца. Закричал разбойнический атаман большой: «А гой же вы, мои братцы-товарищи И разудаленькие вы да добры молодцы! Принимайтесь-ка за добра молодца, Отбирайте от него да платье цветное, Отбирайте от него да что ль добра коня». Видит тут старый казак да Илья Муромец, Видит он тут, что да беда пришла, Да беда пришла да неминуема. Испроговорит тут добрый молодец да таково слово: «А гой же вы, сорок тысяч разбойников И тех ли татей ночных да подорожников! Ведь как бить-трепать вам будет стара некого, Но ведь взять-то будет вам со старого да нечего. Нет у старого да золотой казны, Нет у старого да платья цветного, А и нет у старого да камня драгоценного. Только есть у старого один ведь добрый конь, Добрый конь у старого да богатырскиий, И на добром коне ведь есть у старого седелышко, Есть седелышко да богатырское. То не для красы, братцы, и не для басы — Ради крепости да богатырскоей, И чтоб можно было сидеть да добру молодцу, Биться-ратиться добру молодцу да во чистом поле. Но еще есть у старого на коне уздечка тесмяная, И во той ли во уздечике да во тесмяноей Как зашито есть по камешку по яхонту, То не для красы, братцы, не для басы — Ради крепости да богатырскоей. И где ходит ведь гулят мои добрый конь, И среди ведь ходит ночи темныя, И видно его да за пятнадцать верст да равномерныих; Но еще у старого на головушке да шеломчат колпак, Шеломчат колпак да сорока пудов. То не для красы, братцы, не для басы — Ради крепости да богатырскоей». Скричал-сзычал да громким голосом Разбойнический да атаман большой: «Ну что ж вы долго дали старому да выговаривать! Принимайтесь-ка вы, ребятушки, за дело ратное». А й тут ведь старому да за беду стало И за великую досаду показалося. Снимал тут старый со буйной главы да шеломчат колпак, И он начал, старенький, тут шеломом помахивать. Как в сторону махнет – так тут и улица, А й в другу отмахнет – дак переулочек. А видят тут разбойники, да что беда пришла, И как беда пришла и неминуема, Скричали тут разбойники да зычным голосом: «Ты оставь-ка, добрый молодец, да хоть на семена». Он прибил-прирубил всю силу неверную И не оставил разбойников на семена. Обращается ко камешку ко Латырю, И на камешке подпись подписывал, — И что ли очищена тая дорожка прямоезжая. И поехал старенький во ту дорожку, где женату быть. Выезжает старенький да во чисто поле, Увидал тут старенький палаты белокаменны. Приезжает тут старенький к палатам белокаменным, Увидела тут да красна девица, Сильная поляница удалая, И выходила встречать да добра молодца: «И пожалуй-кось ко мне, да добрый молодец!» И она бьет челом ему да низко кланяйтся, И берет она добра молодца да за белы руки, За белы руки да за златы перстни, И ведет ведь добра молодца да во палаты белокаменны; Посадила добра молодца да за дубовый стол, Стала добра молодца она угащивать, Стала у доброго молодца выспрашивать: «Ты скажи-тко, скажи мне, добрый молодец! Ты какой земли есть да какой орды, И ты чьего же отца есть да чьей матери? Еще как же тебя именем зовут, А звеличают тебя по отечеству?» А й тут ответ-то держал да добрый молодец: «И ты почто спрашивать об том, да красна девица? А я теперь устал, да добрый молодец, А я теперь устал да отдохнуть хочу». Как берет тут красна девица да добра молодца, И как берет его да за белы руки, За белы руки да за златы перстни, Как ведет тут добра молодца Во тую ли во спальню, богато убрану, И ложит тут добра молодца на ту кроваточку обманчиву. Испроговорит тут молодец да таково слово: «Ай же ты, душечка да красна девица! Ты сама ложись да на ту кроватку на тесовую». И как схватил тут добрый молодец да красну девицу, И хватил он ей да по подпазушки И бросил на тую на кроваточку; Как кроваточка-то эта подвернулася, И улетела красна девица во тот да во глубок погреб. Закричал тут ведь старый казак да зычным голосом: «А гой же вы, братцы мои да все товарищи И разудалые да добры молодцы! Но имай-хватай, вот и сама идет». Отворяет погреба глубокие, Выпущает двенадцать да добрых молодцев, И все сильныих могучих богатырей; Едину оставил саму да во погребе глубокоем. Бьют-то челом да низко кланяются И удалому да добру молодцу И старому казаку Илье Муромцу. И приезжает старенький ко камешку ко Латырю, И на камешке-то он подпись подписывал: «И как очищена эта дорожка прямоезжая». И направляет добрый молодец да своего коня И во тую ли дороженьку, да где богату быть. Во чистом поле наехал на три погреба глубокиих, И которые насыпаны погреба златом-серебром, Златом-серебром, каменьем драгоценныим; И обирал тут добрый молодец все злато это серебро И раздавал это злато-серебро по нищей по братии; И роздал он злато-серебро по сиротам да бесприютныим. И обращался добрый молодец ко камешку ко Латырю, И на камешке он подпись подписывал: «И как очищена эта дорожка прямоезжая».

Мамаево побоище

Из-за моря, моря синего, Из-за тех же гор из-за высоких, Из-за тех же лесов темных, Из-за той же сторонушки восточный Не темная туча поднималася — С силой Мамай соряжается На тот же на красен Киев-град И хочет красен Киев в полон взять. И брал он себе силы много-множество — Сорок царей и сорок царевичей, Сорок королей и сорок королевичей, И за всяким визирем по сту тысячей, Да брал своего зятя любимого, Своего Василия Прекрасного, И брал за ним силы войска триста тысячей, А за самим за собой войска счету не было. И не матушка ли орда подымалася, Мать сыра земля от войска потрясалася; В конном топище красного солнца не видать было, А светлый месяц от пару конского померкнул весь, — Заметно было в городе во Киеве. Дошла до Мамая славушка немалая, Будто в том же городе во Киеве Будто не стало Ильи Муромца, Будто все сильные богатыри Во чисто поле разъехались. И подходила сила Мамаева Ко тому же ко чисту полю, Ко тому ли раздольицу широкому. Не дошедши они до города до Киева в двухстах верстах, Развернули шатры белополотняные, Разостали они войском в лагере, И поставили они кругом войска стражу строгую. И говорил тут Мамай таково слово: «Уж ты гой еси, любимый зять Василий Прекрасный! Ты садись-ка, Василий, на ременчат стул И пиши-тко, дитятко, ты ярлыки скорописные, Не на бумаге пиши, не пером, не чернилами, А пиши-тко-ся ты на красном бархате, Ты печатай-ка заголовья красным золотом, А по самой середке чистым серебром, А уж мы высадим, подпишем скатным жемчугом, А на углах-то посадим по камню самоцветному, Чтобы тем камням цены не было; А пиши ты на бархате не ласково, Со угрозами пиши с великими, Пиши, не давай сроку ни на время ни на малое», И писал тут ярлыки любимый зять. И говорил тут любимый зять таково слово: «Уж ты гой еси, батюшка Мамай, строгий царь! Мы кого пошлем посла во Киев-град?» Говорил Мамай таково слово: «Уж ты гой еси, любимый зять! Тебе-ка ехать во красен Киев-град, А самому остаться в белополотняном шатре Со своим войском с любимыим». Садился тут Василий на добра коня, Поехал Василий во Киев-град, Не дорогой ехал, не воротами, Через стены скакал городовые, Мимо башенки те наугольныя, Подъезжает ко двору ко княжескому, И соскакивал с добра коня удалой, Заходил же он на красно крыльцо, Заходил же он во светлу гридню, И подходил он к столам дубовыим И клал ярлыки те скорописчатые. И подходил тут Владимир стольнокиевский И брал ярлыки скорописчатые. Как в ту пору да во то время Не ясен сокол да подымается, А приехал старый во Киев-град; Забегает старый на красно крыльцо, Заходит старый во светлу гридню, А Владимир стольнокиевский Горючими слезами уливается; Не подымаются у его белы руки, Не глядят у его очи ясные; Говорил же он тут таково слово: «Ты бери-тко-ся, старый, ярлыки скорописчатые, Ты читай-ка их скоро-наскоро — И что в ярлыках тех написано, И что на бархате напечатано». И начал старый читать скоро-наскоро, Сам читал, а головушкой поматывал, Даже горючи слезы покатилися. И вслух читал, все слышали, А что же в ярлыках написано, И сроку в ярлыках не дано: «Не спущу из Киева ни старого, ни малого, А самого Владимира будут тянуть очи косицами, А язык-то теменем, – с живого кожу драть буду; А княгинюшку Апраксию возьму за Василия Прекрасного». Тогда говорил стар казак таково слово: «Уж ты гой еси, посланник, строгий царь! Уж ты дай-ка-ся мне сроку на три года». — «А не дам я вам сроку на три года». — «А дай-ка ты нам хошь на два года». — «А не дам я вам сроку на два года». — «Дайте сроку хошь на полгода, А бессрочных и на земле нету». Давает Василий сроку на полгода, И угощать стали Василия Прекрасного Зеленым вином, пивом пьяныим, Пивом пьяныим, медом сладкиим, И начали дарить золотой казной: Подарили один кубчик чиста золота, А другой-от подарили скатна жемчуга, Да дарили еще червонцей хорошиих, Дарили еще соболями сибирскими, Да еще дарили кречетами заморскими, Да еще дарили блюдами однозолотными, Да бархатом дарили красныим. Принимал Василий подарки великие И вез к Мамаю в белополотняный шатер. Во ту пору, во то времечко Пошел старый по Киеву-граду, Нашел дружинушку хорошую, Того ли Потанюшку Хроменького; Писал ярлыки скорописчатые Ко своим ко братьицам ко названым: Во первых-то, к Самсону Колувану, Во вторых-то, к Дунаю Ивановичу, Во третьих-то, к Василию Касимерову, Во четвертых-то, к Михайлушке Игнатьеву с племянником, Во пятых-то, к Потоку Ивановичу, Во шестых-то, к Добрынюшке Никитичу, Во семых-то, к Алеше Поповичу, В восьмых-то, к двум братьям Иванам, Да еще к двум братьям, двум Суздальцам. Поехал Потанюшка во чисто поле, Собрал всех удалых добрых молодцев, Русских могучих всех богатырей. Не ясны соколы солеталися, Не славны добры молодцы соезжалися, Ко тому ли Владимиру собиралися И почали думу думати, совет советовать, И начал старый у них спрашивати: «Уж вы, удалы добры молодцы! Постоим-ка мы за веру христианскую И за те же за храмы за Божие, И за те же честные монастыри, И своею мы кровью горячею, И поедем мы в далече чисто поле на рать – силу великую, Поедем мы все, покаемся. А и ты, Владимир стольнокиевский, Ты пошли-ко нам да во чисто поле Сорок возов хлеба белого, Да сорок сороков зелена вина, Да сорок возов хлеба черного. Уж как мы живы приедем из рать – силы великия, Тогда вздумам позабавиться, И тогда, не дошедши, моим ребятам низко кланяйся, А не приедем из того побоища Мамаева, — Похорони наши тела мертвые И помяни русских богатырей, И пройдет славушка про нас немалая». Садились добры молодцы на добрых коней, Поехали добры молодцы во чисто поле, И расставили они шатры белополотняные, Гуляли они трои суточки, А на четвертые сутки протрезвилися, И начали они думу думати, совет советовати, И стал старый у них спрашивати: «Уж вы гой еси, сильные русские богатыри! Кому же из вас съездить в рать – силу великую, Ко тому же Мамаю богатому, Посмотреть войско изрядное, — Со которой стороны начинать нам будет?» — «На волю мы даем тебе, Кого пошлешь в рать – силу великую». И на то старому слово понравилось. «Еще Самсона послать, – силой силен, да неповоротливый. Потеряет он у Мамая буйну голову; А если Дуная послать, – Дунай он задорливый, Позадорится заехать во рать – силу великую; Есть во рати три переката глубокиих, А наставлены в перекатах копья вострые: Во-первых, он потеряет добра коня, А во-вторых, потеряет буйну голову; Не приехать ко мне Дунаю с весточкой. Если Добрыню мне послать, Добрыня все не высмотрит, И не узнать Добрыне силы Мамаевой; Если Василия послать, – не сосчитает он силу, И не пересмотрит ее со краю на край, Потеряет Василий буйну голову долой; Больше мне послать и некого. Будет мне-ко, старому, самому идти. Вы гуляйте-ко суточки теперь первые, И гуляйте вы други сутки, На третьи сутки соряжайтеся И к ратному делу поезжайте, — Как зазвенит палица боевая, И зачивкает моя сабля вострая, И затрублю я во турий рог, И во середку в силу не ездите, А рубите силу со краю на край, И не оставляйте силы ни старого, ни малого, И никого не оставляйте Мамаю на семя». И все стали удалы добры молодцы на резвы ноги, И поклонилися все низко старому. И поехал стар во рать – силу великую, И пробивался старый до бела шатра до Мамаева, Соскакивал тут старый со добра коня, И заходил старый во шатер белополотняный; Идет старый казак, низко не кланяется. Увидал тут Мамай в шатре человека странного, Говорил же Мамай таково слово: «Уж ты гой еси, Личарда, слуга верная! И зачем ты ходишь, и что тебе надобно, И откуль ты идешь, и откуль путь держишь, Из Киева идешь али из Чернигова?» — «Иду же я из города из Киева». — «А и что же ноне во Киеве-то деется, Не знаешь ли ты то, добрый молодец, И не слыхал ли ты да про старого? Расскажи-ка ты мне, какой он ростом И сколь широк он плечьми?» Отвечает тут калика переходная: «Уж ты гой еси, Мамай, богатый царь! Довольно видел я Илью Муромца. Ты гляди на его всё равно как на меня же, Ростом он умеренный, в плечах не широк был, Лицо у него постное, пиво пьет он по стаканчику, А вино-то пьет он всего по рюмочке, А закусывает да по калачику. У старого-то бородушка сивая, Сивая бородушка да красивая». А и тут Мамай да прирасхонулся: «Напрасно же шла славушка великая про старого, От востоку шла и до запада, До той орды до великой, До меня ли, Мамая грозного; Лучше меньше гонить бы силы-войска. Еще есть-ка при мне Рославней Рославнеевич, — Приготовь-ка для него говядины – быка зараз, А зелена вина – пивной котел; А промеж глаз у него калена стрела, А промеж плечами две сажени печатных». Ответ держит тут старый казак: «Ты, безумный богатый царь! Как у нас-то во городе во Киеве Собирался у князя Владимира почестей пир, А была у Владимира собака обжорлива, По подстолью собака водилася, Костьем та собака подавилася, Тут собаке и смерть пришла. Не уехать тебе, Мамай, от города от Киева, Срубит у тебя стар казак буйну голову». Тут Мамаю за беду стало, За великую досаду показалося, И хватил-то Мамай чинжалище – вострый нож, И шиб в старого вострым ножом, А на то старый увертлив был, ухватку знал, И ухватил старый вострый нож в белы руки, И обратил старый вострый нож, И заколол старый Мамая, и срубил ему буйну голову, И разбил палачей много множество, И добрался до своего добра коня. Скоро старый на коня вскочил, И затрубил старый во турий рог, И сомутилися у старого очи ясные, И разгорелось у старого ретиво сердце; Не увидел старый свету белого, Не узнал старый ночи темные, И расходились у него плечи могучие, И размахнулись руки белые, И засвистела у него палица боевая, И зачивкала его сабелька вострая, И наехали удалы добры молодцы, Те же во поле быки кормленые, Те же сильные могучие богатыри, И начали силу рубить со краю на край, Не оставляли они ни старого, ни малого, И рубили они силу сутки пятеро, И не оставили они ни единого на семена, И протекала тут кровь горячая, И пар шел от трупья по облака. Оставалися только во лагерях у старого Два брата – два Суздальца, Чтобы встретить с приезду богатырей кому быть. Не утерпели тут два брата Суздальца И поехали во ту рать – силу великую. А и приехал тут стар казак со другом, А встретить-то у лагерей и некому. И ехали от рать – силы великия Те два брата, два Суздальца, и сами они похваляются: «Кабы была теперь сила небесная, И все бы мы побили ею по полю». Вдруг от их слова сделалось чудо великое: Восстала сила Мамаева, и стало силы больше впятеро, И приехали они ко старому И ко тем дружинушкам хоробрыим, И начали они рассказывать, Что мы ехали дорогой, похвалялися, И восстало силы впятеро. И сами им во всем повинилися. Тут поехала дружинушка хоробрая Во ту рать – силу великую, И начали бить с краю на край, И рубили они сутки шестеро, А встават силы больше прежнего. Узнал старый пред собой вину, И покаялся старый Спасу Пречистому: «Ты прости нас в первой вине, За те же слова глупые, За тех же братов Суздальцей». И повалилась тут сила кроволитная, И начали копать мать сыру землю И хоронить тело да во сыру землю, И протекала река кровью горячею. Садились тут удалы на добрых коней, Поехали удалы ко городу ко Киеву, Заехали они в красен Киев-град, Во те же во честны монастыри, Во те же пещеры во Киевски; Там все они и преставилися. Тут старому славу поют.

Поединок Ильи Муромца и Добрыни Никитича

Ай во том во городи во Рязанюшки, Доселева Рязань-то слободой слыла, Нонече Рязань-то словё городом. В той-то Рязанюшке во городе Жил-был Никитушка Романович. Живучись, братцы, Никитушка состарился, Состарился Никитушка, сам преставился. Еще жил-то Никита шестьдесят годов, Снес-де Никита шестьдесят боев, Еще срывочных, урывочных числа-смету нет. Оставалась у Никиты любима семья, Ай любима семья-та – молода жена, Молодыя Амельфа Тимофеевна; Оставалось у Никиты чадо милое, Милое чадушко, любимое, Молодыя Добрынюшка Никитич сын. Остался Добрыня не на возрасте, Ка-быть ясный-от сокол не на возлете, И остался Добрынюшка пяти-шти лет. Да возрос-де Добрыня-та двенадцать лет, Изучился Добрынюшка вострой грамоте, Научился Добрынюшка да боротися, Еще мастер Никитич а крутой метать, На белы-ти ручки не прихватывать. Что пошла про ёго слава великая, Великая эта славушка немалая По всим городам, по всим украинам, По тем-то ордам по татаровям; Доходила эта славушка великая Ай до славного города до Мурома, До стары казака-та Ильи Муромца, — Что мастер Добрынюшка боротися, А крутой-де метать на сыру землю; Еще нету такова борца по всей земли. Стал тогды Илеюшка собиратися, Еще стал тогды Илеюшка собронятися Ай на ту-эту на славушку великую, На того же на борца на приудалого. Он седлал, уздал тогда коня доброго, Ай накладывал уздицу-ту тесмяную, Ай наметывал седелышко черкасское, Да застегивал двенадцать вси подпружины, Застегивал двенадцать вси спенёчики: Ай подпружины-ти были чиста серебра, Да спенёчки-ти были красного золота. И сам тогды стал сбруе приговаривать: «Булат-железо не погнется, Самохинский-о шелк сам не порвется, Еще красно-то золото в грязи не ржавеет». Только видели Илеюшку собираючись, Не видели поездочки Ильи Муромца; Только видели – во поле куревушка вьет. Он здраво-то ехал поле чистое, И здраво-то ехал лесы темные, И здраво-то ехал грязи черные. Еще едет ко Рязанюшке ко городу; Ко городу ехал не дорогою, Во город заезжае не воротами, — Конь скакал же через стену городовую, Мимо ту же круглу башню наугольную, Еще сам же говорил тогда таково слово: «Ай доселева Рязань-то слободой слыла, И нонече Рязань-то слывет городом». Увидал-то он маленьких ребятушек, И сам говорил им таково слово: «И скажите вы, живет где-ка Добрынюшка?» Доводили до Добрынина широка двора: У Добрынюшки двор был неогромистый, Ай подворьице-то было необширное, Да кричал-то он, зычал зычным голосом, Ай во всю жа богатырску буйну головушку; Еще мать сыра земля под ним потрясалася, Ай Добрынина избушка пошатилася, Ставники в его окошках помитусились, Стеколенки в окошках пощербалися. «Э ли в доме Добрынюшка Никитич сын?» Услыхала-де Амельфа Тимофеевна, Отпирала-де окошочко косищато И речь говорила потихошеньку, Да сама же говорила таково слово: «Уж и здравствуй, восударь ты, да Илья Муромец! Добро жаловать ко мне-ка хлеба-соли исть, Хлеба-соли ко мне исть, вина с медом пить». Говорил восударь тогды Илья Муромец: «Еще как меня знашь, вдова, ты именем зовешь, Почему же ты меня знашь из отечества?» Говорила Амельфа Тимофеевна: «И знать-то ведь сокола по вылету, Еще знать-то богатыря по выезду, Еще знать молодца ли по поступочки». Да немного-де Илеюшка разговаривал: Еще речь говорит – коня поворачиват. Говорила-де Амельфа Тимофеевна: «Уж ты гой есть, восударь ты, Илья Муромец! Ты не буди ты спальчив, буди милослив: Ты наедешь как Добрынюшку на чистом поли, Не сруби-тко Добрынюшке буйной головушки; Добрынюшка у меня ведь молодешенек, На речах у мня Добрынюшка зашибчивый, На делах у мня Добрынюшка неуступчивый». Да поехал восударь тогда во чисто поле. Он выехал на шоломя на окатисто, На окатисто-то шоломя, на угористо, Да увидел под восточной под стороночкой — Еще ездит дородный добрый молодец, Потешается потехами веселыми: Еще мечет свою палицу боёвую, Да на белы-ти рученьки прихватывал, Ай ко палице своей сам приговаривал: «Уж ты палица, палица боёвая! Еще нету мне тепере поединщика, Еще русского могучего богатыря». Говорил восударь тогды Илья Муромец: «Уж те полно, молодец, ездить, потешатися, Небылыми словами похвалятися! Уж мы съедемся с тобой на поле, побратаемся, Ай кому-то де на поле буде Божья помощь». Услыхал во Добрынюшка Никитич сын, Ото сна будто Добрынюшка пробуждается, Поворачивал своего коня доброго. А как съехались богатыри на чистом поли, Ай ударились они палицами боёвыми, И друг дружки сами они не ранили И не дали раны к ретиву сердцу. Как тут съехались во второй након, Ай ударились они саблями-ти вострыми Они друг дружки сами не ранили, Еще не дали раны к ретиву сердцу. А как съехались богатыри во третьей након, Ударились ведь копьями мурзамецкими, Еще друг-то дружки сами не ранили, Еще не дали раны к ретиву сердцу, Только сабли у них в руках поломалися. Да скакали через гривы-ти лошадиные, Ай схватилися богатыри большим боём, Ай большим-то боём да рукопашосным. Да водилися богатыри по первый час, Да водилися богатыри по второй час, Ай водилися богатыри ровно три часа. Да по Божьей было всё по милости, По Добрынюшкиной было да по участи: Подвернулась у Илеюшки права ножечка, Ослабла у Илеюшки лева ручушка; Еща пал-то Илеюшка на сыру землю; Еще сел тогды Добрыня на белы груди, Сам он говорил ему таково слово: «Уж ты вой еси, дородный добрый молодец! Уж ты коего города, какой земли, Какого сын отца ты, какой матери, И как, молодца, тебя именем зовут, Еще как звеличают из отечества?» Говорит восударь-о Илья Муромец: «Ай сидел-от кабы я у тя на белых грудях, Не спросил бы я ни родины, ни вотчины, А спорол бы я твои да груди белые. Досмотрил бы я твоёго ретива сердца». Говорил-то Добрынюшка во второй након; Говорил тогды Никитич во третей након; Говорил же восударь тогды Илья Муромец: «Уж как езжу я из города из Киева, Ай старый-де я казак-тот Илья Муромец, Илья Муромец я ведь сын Иванович». Да скакал тогда Добрынюшка со белых грудей, Берё-де Илеюшку за белы руки, Ай целуё в уста-ти во сахарные: «Ты прости меня, Илеюшка, в таковой вины, Что сидел у тебя да на белых грудях!» Еще тут-де братаны-ти поназванелись: Ай крестами-ти сами они покрестовались; Ай Илеюшка-то был тогды ведь больший брат, Ай Добрынюшка-то был тогды а меньший брат, Да скакали ведь они на добрых коней, Ай поехали, братаны, они в Рязань-город Ай ко той они ко Добрыниной родной матушке. Да стречает их Амельфа Тимофеевна. Приехали братаны из чиста поля, Они пьют-то тогда сами, проклаждаются. Говорил же восударь тогды Илья Муромец: «Уж ты гой еси, Амельфа Тимофеевна! Ты спусти-тко-се Добрынюшку Никитича, Ты спусти-тко его ты да в красен Киев-град». Да поехали братаны в красен Киев-град, А к тому же-де князю ко Владимиру.

Добрыня и Змей

Матушка Добрынюшке говаривала, Матушка Никитичу наказывала: «Ах ты, душенька Добрыня сын Никитинич! Ты не езди-тко на гору сорочинскую, Не топчи-тко там ты малыих змеенышев, Не выручай же полону там русского, Не куплись-ка ты во матушке Пучай-реки; Тая река свирипая, Свирипая река, сердитая: Из-за первоя же струйки как огонь сечет, Из-за другой же струйки искра сыплется, Из-за третьей же струйки дым столбом валит, Дым столбом валит да сам со пламенью». Молодой Добрыня сын Никитинич Он не слушал да родители тут матушки, Честной вдовы Офимьи Александровной, Ездил он на гору сорочинскую, Топтал он тут малыих змеенышков, Выручал тут полону да русского. Тут купался да Добрыня во Пучай-реки, Сам же тут Добрыня испроговорил: «Матушка Добрынюшке говаривала, Родная Никитичу наказывала: Ты не езди-тко на гору сорочинскую, Не топчи-тко там ты малыих змеенышев, Не куплись, Добрыня, во Пучай-реки; Тая река свирипая, Свирипая река да е сердитая: Из-за первоя же струйки как огонь сечет, Из-за другоей же струйки искра сыплется, Из-за третьеей же струйки дым столбом валит, Дым столбом валит да сам со пламенью. Эта матушка Пучай-река Как ложинушка дождёвая». Не поспел тут же Добрыня словца молвити, — Из-за первоя же струйки как огонь сечет, Из-за другою же струйки искра сыплется. Из-за третьеей же струйки дым столбом валит, Дым столбом валит да сам со пламенью. Выходит тут змея было проклятая, О двенадцати змея было о хоботах: «Ах ты, молодой Добрыня сын Никитинич! Захочу я нынь – Добрынюшку цело сожру, Захочу – Добрыню в хобота возьму, Захочу – Добрынюшку в полон снесу». Испроговорит Добрыня сын Никитинич: «Ай же ты, змея было проклятая! Ты поспела бы Добрынюшку да захватить, В ты пору Добрынюшкой похвастати, — А нунчу Добрыня не в твоих руках». Нырнет тут Добрынюшка у бережка, Вынырнул Добрынюшка на другоем. Нету у Добрыни коня доброго, Нету у Добрыни копья вострого, Нечем тут Добрынюшке поправиться. Сам же тут Добрыня приужахнется, Сам Добрыня испроговорит: «Видно, нонечу Добрынюшке кончинушка!» Лежит тут колпак да земли греческой, А весу-то колпак буде трех пудов. Ударил он змею было по хоботам, Отшиб змеи двенадцать тых же хоботов, Сбился на змею да он с коленками, Выхватил ножище да кинжалище, Хоче он змею было пороспластать. Змея ему да тут смолилася: «Ах ты, душенька Добрыня сын Никитинич! Будь-ка ты, Добрынюшка, да больший брат, Я тебе да сестра меньшая. Сделам мы же заповедь великую: Тебе-ка-ва не ездить нынь на гору сорочинскую, Не топтать же зде-ка маленьких змеенышков, Не выручать полону да русского; А я тебе сестра да буду меньшая, — Мне-ка не летать да на святую Русь, А не брать же больше полону да русского, Не носить же мне народу христианского». Отслабил он колен да богатырскиих. Змея была да тут лукавая, — С-под колен да тут змея свернулася, Улетела тут змея да во ковыль-траву. И молодой Добрыня сын Никитинич Пошел же он ко городу ко Киеву, Ко ласковому князю ко Владимиру, К своей тут к родители ко матушке, К честной вдовы Офимье Александровной. И сам Добрыня порасхвастался: «Как нету у Добрыни коня доброго, Как нету у Добрыни копья вострого, Не на ком поехать нынь Добрыне во чисто поле». Испроговорит Владимир стольнекиевский: «Как солнышко у нас идет на вечере, Почестный пир идет у нас навеселе, А мне-ка-ва, Владимиру, не весело: Одна у мня любимая племянничка И молода Забава дочь Потятична; Летела тут змея у нас проклятая, Летела же змея да через Киев-град; Ходила нунь Забава дочь Потятична Она с мамками да с няньками В зеленом саду гулятиться, Подпадала тут змея было проклятая Ко той матушке да ко сырой земли, Ухватила тут Забаву дочь Потятичну, В зеленом саду даю гуляючи, В свои было во хобота змеиные, Унесла она в пещерушку змеиную». Сидят же тут два русскиих могучиих богатыря, — Сидит же тут Алешенька Левонтьевич, Во другиих Добрыня сын Никитинич. Испроговорит Владимир стольнекиевский: «Вы русские могучие богатыри, Ай же ты, Алешенька Левонтьевич! Мошь ли ты достать у нас Забаву дочь Потятичну Из той было пещеры из змеиною?» Испроговорит Алешенька Левонтьевич: «Ах ты, солнышко Владимир стольнекиевский! Я слыхал было на сем свети, Я слыхал же от Добрынюшки Никитича: Добрынюшка змеи было крестовый брат; Отдаст же тут змея проклятая Молоду Добрынюшке Никитичу Без бою, без драки-кроволития Тут же нунь Забаву дочь Потятичну». Испроговорит Владимир стольнекиевский: «Ах ты, душенька Добрыня сын Никитинич! Ты достань-ка нунь Забаву дочь Потятичну Да из той было пещерушки змеиною. Не достанешь ты Забавы дочь Потятичной, Прикажу тебе, Добрыня, голову рубить». Повесил тут Добрыня буйну голову, Утопил же очи ясные А во тот ли во кирпичем мост, Ничего ему Добрыня не ответствует. Ставает тут Добрыня на резвы ноги, Отдает ему великое почтение, Ему нунь за весело пирование. И пошел же ко родители, ко матушке И к честной вдовы Офимьи Александровной. Тут стретает его да родитель-матушка, Сама же тут Добрыне испроговорит: «Что же ты, рожоное, не весело, Буйну голову, рожоное, повесило? Ах ты, молодой Добрыня сын Никитинич! Али ествы-ты были не по уму, Али питьица-ты были не по разуму? Аль дурак тот над тобою надсмеялся ли, Али пьяница ли там тебя приобозвал, Али чарою тебя да там приобнесли?» Говорил же тут Добрыня сын Никитинич, Говорил же он родители тут матушке, А честной вдовы Офимьи Александровной: «А й честна вдова Офимья Александровна! Ествы-ты же были мне-ка по уму, А и питьица-ты были мне но разуму, Чарою меня там не приобнесли, А дурак тот надо мною не смеялся же, А и пьяница меня да не приобозвал; А накинул на нас службу да великую Солнышко Владимир стольнекиевский, — А достать было Забаву дочь Потятичну А из той было пещеры из змеиною. А нунь нету у Добрыни коня доброго, А нунь нету у Добрыни копья вострого, Не с чем мне поехати на гору сорочинскую, К той было змеи нынь ко проклятою». Говорила тут родитель ему матушка, А честна вдова Офимья Александровна: «А рожоное мое ты нынь же дитятко, Молодой Добрынюшка Никитинич! Богу ты молись да спать ложись, Буде утро мудро мудренее буде вечера — День у нас же буде там прибыточен. Ты поди-ка на конюшню на стоялую, Ты бери коня с конюшенки стоялыя, — Батюшков же конь стоит да дедушков, А стоит бурко пятнадцать лет, По колен в назем же ноги призарощены, Дверь по поясу в назем зарощена». Приходит тут Добрыня сын Никитинич А ко той ли ко конюшенке стоялыя, Повыдернул же дверь он вон из назму, Конь же ноги из назму да вон выдергиват. А берет же тут Добрынюшка Никитинич, Берет Добрынюшка добра коня На ту же на узду да на тесмяную, Выводит из конюшенки стоялый, Кормил коня пшеною белояровой, Поил питьями медвяныма. Ложился тут Добрыня на велик одёр. Ставае он по утрушку ранехонько, Умывается он да и белехонько, Снаряжается да хорошохонько, А седлае своего да он добра коня, Кладывае он же потнички на потнички, А на потнички он кладе войлочки, А на войлочки черкальское седелышко, И садился тут Добрыня на добра коня. Провожает тут родитель его матушка, А честна вдова Офимья Александровна, На поезде ему плеточку нонь подала, Подала тут плетку шамахинскую, А семи шелков да было разныих, А Добрынюшке она было наказыват: «Ах ты, душенька Добрыня сын Никитинич! Вот тебе да плетка шамахинская: Съедешь ты на гору сорочинскую, Станешь топтать маленьких змеенышев, Выручать тут полону да русского, Да не станет твой же бурушко поскакивать, А змеенышев от ног да прочь отряхивать, — Ты хлыщи бурка да нунь промеж уши, Ты промеж уши хлыщи, да ты промеж ноги, Ты промеж ноги да промеж задний, Сам бурку да приговаривай: «Бурушко ты, конь, поскакивай, А змеенышев от ног да прочь отряхивай!» Тут простилася да воротилася. Видли тут Добрынюшку да сядучи, А не видли тут удалого поедучи. Не дорожками поехать, не воротами, Через ту стену поехал городовую, Через тую было башню наугольную, Он на тую гору сорочинскую. Стал топтать да маленьких змеенышев, Выручать да полону нонь русского. Подточили тут змееныши бурку да щеточки, А не стал же его бурушко поскакивать, На кони же тут Добрыня приужахнется, — Нунечку Добрынюшке кончинушка! Спомнил он наказ да было матушкин, Сунул он же руку во глубок карман, Выдернул же плетку шамахинскую, А семи шелков да шамахинскиих, Стал хлыстать бурка да он промеж уши, Промеж уши, да он промеж ноги, А промеж ноги да промеж заднии, Сам бурку да приговариват: «Ах ты, бурушко, да нунь поскакивай, А змеенышев от ног да прочь отряхивай!» Стал же его бурушко поскакивать, А змеенышев от ног да прочь отряхивать. Притоптал же всех он маленьких змеенышков, Выручал он полону да русского. И выходит тут змея было проклятое Да из той было пещеры из змеиною, И сама же тут Добрыне испроговорит: «Ах ты, душенька Добрынюшка Никитинич! Ты порушил свою заповедь великую, Ты приехал нунь на гору сорочинскую А топтать же моих маленьких змеенышев». Говорит же тут Добрынюшка Никитинич: «Ай же ты, змея проклятая! Я ли нунь порушил свою заповедь, Али ты, змея проклятая, порушила? Ты зачем летела через Киев-град, Унесла у нас Забаву дочь Потятичну? Ты отдай-ка мне Забаву дочь Потятичну Без бою, без драки-кроволития». Не отдавала она без бою, без драки-кроволития, Заводила она бой-драку великую, Да большое тут с Добрыней кроволитие. Бился тут Добрыня со змеей трое сутки, А не може он побить змею проклятую. Наконец хотел Добрынюшка отъехати, — Из небес же тут Добрынюшке да глас гласит: «Ах ты, молодой Добрыня сын Никитинич! Бился со змеей ты да трое сутки, А побейся-ка с змеей да еще три часу». Тут побился он, Добрыня, еще три часу, А побил змею да он проклятую, Попустила кровь свою змеиную От востока кровь она да вниз до запада, А не прижре матушка да тут сыра земля Этой крови да змеиною. А стоит же тут Добрыня во крови трое сутки, На кони сидит Добрыня – приужахнется, Хочет тут Добрыня прочь отъехати. С-за небесей Добрыне снова глас гласит: «Ай ты, молодой Добрыня сын Никитинич! Бей-ка ты копьем да бурзамецкиим Да во ту же матушку сыру землю, Сам к земли да приговаривай!» Стал же бить да во сыру землю, Сам к земли да приговаривать: «Расступись-ка ты же, матушка сыра земля, На четыре на все стороны, Ты прижри-ка эту кровь да всю змеиную!» Расступилась было матушка сыра земля На всех на четыре да на стороны, Прижрала да кровь в себя змеиную. Опускается Добрынюшка с добра коня И пошел же по пещерам по змеиныим, Из тыи же из пещеры из змеиною Стал же выводить да полону он русского. Много вывел он было князей, князевичев, Много королей да королевичев, Много он девиц да королевичных, Много нунь девиц да и князевичных А из той было пещеры из змеиною, — А не може он найти Забавы дочь Потятичной Много он прошел пещер змеиныих, И заходит он в пещеру во последнюю, Он нашел же там Забаву дочь Потятичну В той последнею пещеры во змеиною, А выводит он Забаву дочь Потятичну А из той было пещерушки змеиною, Да выводит он Забавушку на белый свет. Говорит же королям да королевичам, Говорит князям да он князевичам, И девицам королевичным, И девицам он да нунь князевичным: «Кто откуль вы да унесены, Всяк ступайте в свою сторону, А сбирайтесь вси да по своим местам, И не троне вас змея боле проклятая. А убита е змея да та проклятая, А пропущена да кровь она змеиная, От востока кровь да вниз до запада, Не унесет нунь боле полону да русского И народу христианского, А убита е змея да у Добрынюшки, И прикончена да жизнь нунчу змеиная». А садился тут Добрыня на добра коня, Брал же он Забаву дочь Потятичну, А садил же он Забаву на право стегно, А поехал тут Добрыня по чисту полю. Испроговорит Забава дочь Потятична: «За твою было великую за выслугу Назвала тебя бы нунь батюшком, — И назвать тебя, Добрыня, нунчу не можно! За твою великую за выслугу Я бы назвала нунь братцем да родимыим, — А назвать тебя, Добрыня, нунчу не можно! За твою великую за выслугу Я бы назвала нынь другом да любимыим, — В нас же вы, Добрынюшка, не влюбитесь!» Говорит же тут Добрыня сын Никитинич Молодой Забавы дочь Потятичной: «Ах ты, молода Забава дочь Потятична! Вы есть нунчу роду княженецкого, Я есть роду христианского: [3] Нас нельзя назвать же другом да любимыим».

3

Христианского – крестьянского.

Добрыня и Василий Казимирович

У ласкова князя Владимира У солнышка у Сеславьича Было столованье – почестный пир На многих князей, бояров И на всю поляницу богатую, И на всю дружину на храбрую. Он всех поит и всех чествует, Он-де всем-де, князь, поклоняется; И в полупиру бояре напивалися, И в полукушаньях наедалися. Князь по гриднице похаживат, Белыми руками помахиват, И могучими плечами поворачиват, И сам говорит таковы слова: «Ой вы гой еси, мои князья и бояре, Ой ты, вся поляница богатая, И вся моя дружина храбрая! Кто бы послужил мне, князю, верой-правдою, Верой-правдою неизменною? Кто бы съездил в землю дальнюю, В землю дальнюю, Поленецкую, К царю Батуру Батвесову? Кто бы свез ему дани-пошлины За те годы за прошлые, И за те времена – за двенадцать лет? Кто бы свез сорок телег чиста серебра? Кто бы свез сорок телег красна золота? Кто бы свез сорок телег скатна жемчуга? Кто бы свез сорок сороков ясных соколов? Кто бы свез сорок сороков черных соболей? Кто бы свез сорок сороков черных выжлоков? Кто бы свез сорок сивых жеребцов?» Тут больший за меньшего хоронится, Ни от большего, ни от меньшего ответа нет. Из того только из места из середнего И со той скамейки белодубовой Выступал удалой добрый молодец На свои на ноженьки на резвые, На те ли на сапожки зелен сафьян, На те ли каблучки на серебряны, На те ли гвоздички золочены, По имени Василий сын Казимерский. Отошедши Василий поклоняется, Говорит он таковы слова: «Ой ты гой еси, наш батюшко Владимир-князь! Послужу я тебе верой-правдою, Позаочи-в-очи не изменою; Я-де съезжу в землю дальнюю, В дальнюю землю Поленецкую Ко тому царю Батуру ко Батвесову; Я свезу твои дани-пошлины За те годы, годы прошлые, За те времена – за двенадцать лет. Я свезу твое золото и серебро, Я свезу твой скатной жемчуг, Свезу сорок сороков ясных соколов, Свезу сорок сороков черных соболей, Свезу сорок сороков черных выжлоков, Я свезу сорок сивых жеребцов». Тут Василий закручинился И повесил свою буйну голову, И потупил Василий очи ясные Во батюшко во кирпищат пол. Надевал он черну шляпу, вон пошел Из того из терема высокого. Выходил он на улицу на широку, Идет по улице по широкой; Навстречу ему удалый добрый молодец, По имени Добрыня Никитич млад. Пухову шляпу снимал, низко кланялся: «Здравствуешь, удалый добрый молодец, По имени Василий сын Казимерский! Что идешь ты с пиру невеселый? Не дошло тебе от князя место доброе? Не дошла ли тебе чара зелена вина? Или кто тебя, Василий, избесчествовал? Или ты захвастался куда ехати?» И тут Василий ровно бык прошел. Забегат Добрынюшка во второй раз; Пухову шляпу снимал, низко кланялся: «Здравствуешь, удалый добрый молодец, Ты по имени Василий сын Казимерский! Что идешь ты с пиру невеселый, И невесел идешь ты, нерадошен? Не дошло ль те, Василий, место доброе? Не дошла ль от князя чара зелена вина? Али ты захвастался, Василий, куда ехати?» И тут Василий ровно бык прошел. Забегат Добрынюшка в третий-де раз; Пухову шляпу снимат, низко кланется: «Здравствуешь, удалый добрый молодец, По имени Василий сын Казимерский! Что ты идешь с пиру невеселый, Невесел ты идешь с пиру, нерадошен? Не дошло ль тебе, Василий, место доброе, Не дошла ль тебе чара зелена вина? Али кто тебя, Василий, избесчествовал? Али ты захвастался куда ехати? Я не выдам тебя у дела ратного И у того часу скоро-смертного!» И тут Василий возрадуется. Сохватал Добрыню он в беремячко, Прижимат Добрынюшку к сердечушку И сам говорит таковы слова: «Гой еси, удалой добрый молодец, По имени Добрыня Никитич млад! Ты, Добрыня, будь большой мне брат, А я, Василий, буду меньшой брат: Я у ласкова князя Владимира На беседе на почестныя, На почестныя, на большом пиру Я захвастался от князя съездити Во ту во землю во дальнюю Ко царю Батуру ко Батвесову, Свезти ему дани-выходы За те годы – за двенадцать лет: Свезти туда злато, серебро, Свезти туда скатный жемчуг, Свезти сорок сороков ясных соколов, Свезти сорок сороков черных соболей, Свезти сорок сороков черных выжлоков, Свезти сорок сивых жеребцов». И проговорит Добрыня Никитич млад: «Не возьмем везти от князя от Владимира, Не возьмем от него дани-пошлины; Мы попросим от собаки Батура Батвесова, Мы попросим от него дани-пошлины». И тут молодцы побратались, Воротились назад ко князю Владимиру, Идут они в палаты белокаменны; Крест кладут по-писаному, Поклон ведут по-ученому, Поклоняются на все стороны: «Здравствуешь, Владимир-князь, И со душечкой со княгинею!» Князьям-боярам на особицу. И проговорит ласковый Владимир-князь: «Добро пожаловать, удалы добры молодцы, Ты, Василий сын Казимерский, Со Добрынюшкой со Никитичем! За один бы стол хлеб-соль кушати!» Наливает князь чары зелена вина, Не малы чары – в полтора ведра, Подает удалым добрым молодцам Принимают молодцы единой рукой, Выпивают чары единым духом, И садятся на скамеечки дубовые, Сами говорят таковы слова: «Гой еси, ласковый Владимир-князь! Не желаем мы везти от тебя дани-пошлины; Мы желаем взять от Батура от Батвесова, Привезти от него дани пошлины Ласкову князю Владимиру. И садись ты, ласковый Владимир-князь, Садись ты за дубовый стол, И пиши ты ярлыки скорописчаты: «Дай ты мне, собака, дани-пошлины За те годы за прошлые, И за те времена – за двенадцать лет, И дай ты нам злата-серебра, И дай ты нам скатна жемчуга, И дай ты нам ясных соколов, И дай ты нам черных соболей, И дай ты нам черных выжлоков, И дай ты нам сивых жеребцов». Подает ласковый Владимир-князь Удалым молодцам ярлыки скорописчаты; И берет Василий Казимерский. И кладет ярлыки во карманчики; И встают молодцы на резвы ноги, Сами говорят таковы слова: «Благослови нас, ласковый Владимир-князь, Нам съездить в землю Поленецкую». И выходили молодцы на красно крыльцо, Засвистали молодцы по-соловьиному, Заревели молодцы по-звериному. Как из далеча, далеча, из чиста поля Два коня бегут, да два могучие Со всею сбруею богатырскою. Брали молодцы коней за шелков повод И вставали в стременушки гольяшные, И садились во седелышки черкасские. Только от князя и видели, Как удалы молодцы садилися, Не видали, куда уехали: Первый скок нашли за три версты, Другой скок нашли за двенадцать верст, Третий скок не могли найти. Подбегают они в землю дальнюю, В землю дальнюю, Поленецкую, Ко тому царю Батуру ко Батвесову, Ко тому ко терему высокому. Становилися на улицу на широку, Скоро скакивали со добрых коней; Ни к чему коней не привязывали, Никому коней не приказывали, Не спрашивали они у ворот приворотников, Не спрашивали они у дверей придверников, Отворяли они двери на пяту, Заходили во палату белокаменну; Богу молодцы не молятся, Собаке Батуру не кланяются, Сами говорят таковы слова: «Здравствуешь, собака, царь Батур! Привезли мы тебе дани-пошлины От ласкова князя Владимира». И вынимат Василий Казимерский, Вынимат ярлыки скорописчаты Из того карману шелкового И кладет на дубовый стол: «Получай, собака, дани-пошлины От ласкова князя Владимира». Распечатывал собака Батур Батвесов, Распечатывал ярлыки скорописчаты, А сам говорил таковы слова: «Гой еси, Василий сын Казимерский, Отсель тебе не уехати!» Отвечат Василий сын Казимерский: «Я надеюсь на Мати чудную Пресвятую Богородицу, Надеюсь на родимого на брателка, На того ли братца на названого, На Добрыню ли на Никитича». Говорит собака Батур таковы слова: «Поиграем-те-ко, добры молодцы, костью-картами!» Проговорит Василий сын Казимерский: «Таковой игры я у те не знал здесь, И таковых людей из Киева не брал я». И стал Батур играть костью-картами Со младым Добрынею Никитичем. Первый раз собака не мог обыграть, Обыграл Добрыня Никитич млад. И второй раз собака не мог обыграть, Обыграл его Добрыня Никитич млад. И в третий раз собака не мог обыграть, Обыграл его Добрыня Никитич млад. Тут собаке за беду стало, Говорит Батур, собака, таковы слова: «Что отсель тебе, Василий, не уехати!» Проговорит Василий сын Казимерский: «Я надеюся на Мати Пресвятую Богородицу Да надеюсь на родимого на брателка, На того на братца названого, На того Добрыню Никитича!» Говорит собака таковы слова: «Ой ты гой еси, Василий сын Казимерский, Станем мы стрелять за три версты, За три версты пятисотные, В тот сырой дуб кряковистый, Попадать в колечко золоченое». И проговорит Василий сын Казимерский: «А такой стрельбы я у тебя не знал, И таковых людей не брал из Киева». Выходил собака на красно крыльцо, Зычал-кричал зычным голосом: «Гой еси вы, слуги мои верные! Несите мне-ка тугой лук И несите калену стрелу!» Его тугой лук несут девять татаринов, Калену стрелу несут шесть татаринов. Берет собака свой тугой лук И берет калену стрелу; Натягает собака свой тугой лук И кладет стрелу на тетивочку; И стреляет он за три версты, За три версты пятисотные. Первый раз стрелил – не дострелил, Второй раз стрелил – перестрелил, Третий раз стрелил – не мог попасть. И подает свои тугой лук Добрынюшке, Добрынюшке Никитичу, И подает калену стрелу. Стал натягивать Добрыня тугой лук, И заревел тугой лук, как лютые звери, И переламывал Добрыня тугой лук надвое. И бросил он тугой лук о сыру землю, Направлял он калену стрелу наперед жалом, И бросал он стрелу за три версты, За три версты пятисотные, И попадал в сырой дуб кряковистый, В то колечко золочено: Разлетался сырой дуб на драночки. И тут собаке за беду стало, За великую досаду показалося; Говорит собака таковы слова: «Ой ты гой еси, Василий сын Казимерский, Что отсель тебе не уехати!» Проговорит Василий сын Казимерский: «Я надеюсь на Пречистую Богородицу Да надеюсь на родимого на брателка, Да на того братца названого, На того Добрыню Никитича». Проговорит собака царь Батур: «Да нельзя ли с вами, молодцы, побороться?» Проговорит Василий сын Казимерский; «Я такой борьбы, собака, не знавывал, Таковых людей не брал из Киева». И тут собаке за беду стало: Он кричал, зычал, собака, зычным голосом, Набежало татар и силы-сметы нет. И выходил Добрыня на улицу на широку, И стал он по улочке похаживать. Схватились за Добрыню три татарина: Он первого татарина взял – разорвал, Другого татарина взял – растоптал, А третьего татарина взял за ноги, Стал он по силе похаживать, Зачал белыми руками помахивать, Зачал татар поколачивать: В одну сторону идет – делат улицу, Вбок повернет – переулочек. Стоял Василий на красном крыльце, Не попало Василью палицы боевыя, Не попало Василью сабли вострыя, Не попало ему копья мурзамецкого — Попала ему ось белодубова, Ось белодубова семи сажен; Сохватал он ось белодубову, Зачал он по силе похаживать И зачал татар поколачивать. Тут собака испужается, По подлавке наваляется; Выбегал собака на красно крыльцо, Зычал, кричал зычным голосом: «Гой еси, удалы добры молодцы! Вы оставьте мне хоть на приплод татар, Вы оставьте мне татар хоть на племена!» Тут его голосу молодцы не слушают. Зычит, кричит собака зычным голосом: «Я отдам ласкову князю Владимиру, Отдам ему дани и пошлины За те годы за прошлые, За те времена – за двенадцать лет, Отдам сорок телег красна золота, Отдам сорок телег скатна жемчуга, Отдам сорок телег чиста серебра, Отдам сорок сороков ясных соколов, Отдам сорок сороков черных соболей, Отдам сорок сороков черных выжлоков, Отдам сорок сивых жеребцов». Тут его молодцы послушались, Бросали худой бой о сыру землю; Идут они ко высоку нову терему, Выдает им собака дани-пошлины, Насыпает тележки златокованые, Отправляет в стольный Киев-град Ко ласкову князю Владимиру, И ко солнышку ко Сеславьеву. Тут садились добры молодцы на добрых коней, Вставали в стременышки гольяшные И садились в седелышки черкасские. И поехали молодцы в свою сторону, Ко ласкову князю Владимиру. Едут ко высоку нову терему, Становятся на улицу на широку; Воходят во палату белокаменну, Крест кладут по-писаному, Поклон ведут по-ученому: «Здравствуешь, ласковый Владимир-князь!» — «Добро жаловать, удалы добры молодцы!» Он садит их на скамейки на дубовые, Наливает чары зелена вина, Не малые чары – в полтора ведра, Подает удалым добрым молодцам. Принимают добры молодцы единой рукой, Выпивают добры молодцы единым духом. На резвы ноги стают, низко кланяются. «Ой ты гой еси, ласковый Владимир-князь, Привезли мы тебе дани-пошлины, От собаки Батура Батвесова!» Кланяется им ласковый Владимир-князь, Кланяется до сырой земли: «Спасибо вам, удалы добры молодцы, Послужили вы мне верой-правдою, Верой-правдою неизменною!»