Потом, потихоньку, в некоторых из этих домов начали появляться люди, приплывали откуда-то. Сначала они были немного похожи на нас, одиноких бродяг, ищущих место для отдыха, чтобы набраться сил и вновь вступить в борьбу, какой всегда и является и всегда будет жизнь некоторых людей. Они не присоединялись к нам как к таковым – мы не были ни бандой, ни общиной. Они просто устраивались рядом, и мы видели их повсюду вокруг. А потом их стало еще больше и еще.

На сегодняшний день тут проживает несколько сотен людей – парами, целыми семьями. Городок снова стал обитаемым местом. Мы с Рейфом по-прежнему были здесь, мы не уехали отсюда: так и не нашли то, что искали, потому и не уехали. Каким-то непонятным образом мы сбились с пути и теперь считались отцами-основателями нового городка, который поднялся из пепла мертвого города, который мы тогда открыли.

За последние пару лет наши с Рейфом отношения несколько испортились. Каким-то образом нечто чуждое встало на пути нашей дружбы, и мы разошлись в разные стороны. Когда мы сюда прибыли впервые, в ту темную и очень интересную ночь, наши заботы, наши надежды, даже наши души были совершенно одинаковы. Мы являли собой две стороны одной монеты, мы были друг для друга самыми старыми, самыми лучшими и единственными друзьями. Но с тех пор что-то изменилось, у нас появились разные интересы, словно сам этот городок теперь встал между нами. Я надеялся, что сегодня мне, может быть, удастся как-то это исправить. На площади должно было состояться общее собрание жителей: городу что-то угрожало или считалось, что угрожает. Я полагал, что эта их проблема высосана из пальца и раздута, что по данному поводу вовсе не стоит так заводиться, но в качестве отца-основателя пользовался среди жителей большим уважением и понимал, что обязан присутствовать на этом собрании.

На площади я появился довольно рано и увидел, что там уже выставлены четыре стула. Я был уверен, что один из них предназначен для меня и что к нам с Рейфом присоединятся еще двое других людей и будут вместе с нами заседать там и наблюдать за дебатами, словно мы здесь что-то вроде правительства. Я никогда особенно не задумывался по поводу нашего предполагаемого статуса в этом городе, а теперь вдруг почувствовал, что надо бы и задуматься.

Вместо того чтобы занять полагающееся мне по праву место в предполагаемом президиуме, вместо того чтобы просто усесться на этот стул, я отошел в сторонку, к обочине, где мы остановили свой пикап в ту ночь, все эти многие годы назад, нагнулся и сел на теплый камень.

Я понимал, что люди будут недоумевать, что это я задумал и что намерен предпринять, почему не занял полагающееся место в президиуме, но мне все равно это казалось правильным. Когда на площади появится Рейф и увидит, что я сижу там, где сижу, вспомнит ту ночь, вспомнит, зачем мы сюда приехали и то, какими мы тогда были, он наверняка подойдет ко мне и сядет рядом. И все эти годы просто исчезнут. И мы снова будем друзьями, присевшими на бордюрный камень, лицом к лицу со всем остальным миром. Какого черта, это наверняка сработает! И весь город, видя нас сидящими вот так, рядышком, видя отцов-основателей снова вместе, плечом к плечу, сплотится вокруг нас, и мы расправимся с этой проблемой, встанем перед нею единым фронтом и победим ее.

Площадь быстро заполнилась народом, и я оглядел собравшуюся толпу, радуясь тому, какое множество людей здесь теперь живет, и поражаясь, какая мощная община выросла практически из ничего и теперь ведет свою собственную жизнь.

Потом я оглянулся назад и увидел, что Рейф прибыл. И сидит на одном из стульев.

Я уставился на него, думая, что он, возможно, просто не заметил меня, когда сюда пришел. Он сидел, сложив руки на груди, очень важный, в костюме и при галстуке, и слушал произносимые речи. Потом он бросил взгляд в мою сторону и нахмурился. И указал на стул рядом с собой. Я покачал головой, улыбнулся, думая, что он понял, что именно я имел в виду, но он лишь пожал плечами и снова вернулся к продолжавшимся дебатам, наблюдая за ними с важным и авторитетным видом, как и следует отцу-основателю.

Я посмотрел на него и понял, что проиграл. Я все неправильно понял. Я-то думал, что с помощью этого романтического жеста мне удастся вернуть все назад, к тому состоянию, к которому сам хотел вернуться, но все, что мне удалось сделать, – это отказаться от той малой власти, которой я располагал раньше, от чувства своей принадлежности к этой общине. А вот Рейф был частью общины, главной персоной в этом сборище людей. Я тоже мог бы быть таким, но упустил эту возможность – упустил ее, потому что мое сердце совсем в другом месте, потому что я живу в своем собственном мире, хоть и на периферии его, в том мире, который на самом деле – фильм, а я в нем – главный герой.

Обсуждения и споры продолжались, но я их не слышал. У меня было пусто на душе, словно я куда-то падал, как камень, и уши мне заполнял свист рассекаемого воздуха. Ужасный страх и ощущение полного одиночества. Я встал на ноги и пошел прочь от этого бортового камня, прочь от этих дебатов и споров. Несколько голов с любопытством обернулись в мою сторону, но немного. Недостаточно много.

Я пошел в старый бар, где все еще стояло то разбитое пианино. На его крышке валялась покрытая пылью пачка сигарет, пожелтевшая от времени. Это были сигареты Рейфа, они тут остались с той ночи, когда мы сюда приехали. Мы оставили их здесь в качестве своего рода памятника – тогда, давно, когда мы оба думали одинаково и верили в одно и то же. При виде этой пачки я осознал, как много времени прошло с тех пор, когда я был здесь в последний раз. Я встал перед пианино и приготовился использовать последний оставшийся у меня шанс.

Сквозь грязное, покрытое пылью окно я видел толпу, стоявшую на солнце, – они все еще слушали речи, все еще ворочали туда-сюда эту свою проблему, прогибаясь под ее весом и путаясь в растерянности: люди, застрявшие в сегодняшнем дне и забывшие о своем прошлом.

Я положил пальцы на клавиши и начал, как умел.

Я играл ту мелодию, которую мы с Рейфом написали в ночь нашего приезда. Когда эта мелодия поплывет над площадью, на что я отчаянно надеялся, все сразу вернется к норме. Люди узнают ее, и случится то, чего я не добился, сев на бордюрный камень. Все и все снова сплотятся, собранные вместе мелодией из прошлого – из времени, когда все началось.