Шрифт:
— У вас машина, Дуэйн? — спросил я.
— У меня — да. Прямо за углом. Сейчас подгоню. Только одно затруднение. Там, где она оставлена, мне нужен двушник, чтобы ее вызволить.
— Чего он хочет? — спросил отец.
— Он хочет двадцать долларов.
— Так дай ему.
— Не думаю, что дам.
— Не валяй дурака, — сказал отец. — Уже поздно, я устал. Дай ему деньги.
Я дал Дуэйну двадцать, и он не спеша пошел прочь. Отец обнимал себя, машины гудели, мимо текла толпа пешеходов, и ветер трепал его редкие седые волосы.
— Да, хорошо сейчас залезть в машину, — сказал отец.
Я сказал:
— Машины нет. Он не вернется. Я выбросил из-за тебя двадцать долларов.
Отец качался взад-вперед и смотрел в ту сторону, куда ушел Дуэйн.
— Скажи, что ты сожалеешь, — сказал я ему.
Он щурился от ветра: лицо его было как кулак.
— О чем? — спросил он. — О двадцати долларах? О бумажке?
— Ну да. Начнем с нее. С двадцатки. Скажи, что сожалеешь о ней.
Отец посмотрел на тротуар, туда, где голубь клевал пластмассовый меч для тартинок. Он ухватил его клювом за лезвие, важно заковылял дальше и исчез за поворотом на Минетта-Лейн. Отец вздохнул и произнес что-то тихим, покаянным голосом.
— Что? Скажи еще раз, чтоб я слышал.
Он скорчил гримасу и чуть согнулся, как будто у него схватило живот.
— Слон, — сказал он и отвернулся.
— Слон, — повторил я.
— Слон на g-5 запирает черного коня перед ферзем.
Через несколько секунд подъехал старый белый «Мерседес». Из него на нас лукаво смотрело широкое зеленоватое лицо Дуэйна. Он наклонился вбок и распахнул переднюю дверь.
— Вы вернулись, — сказал я.
— Верно, — ответил Дуэйн.
Заднее сиденье было завалено газетами и спальным тряпьем. В салоне воняло мочой и грязным бельем. Мы с отцом втиснулись на переднее сиденье. В окно с нашей стороны задувал ветер, и, когда я перегнулся через отца, чтобы покрутить ручку, из двери выполз зазубренный стеклянный горизонт, а на колени отцу посыпались осколки.
— Да. Разбил какой-то мудак, — сказал Дуэйн.
Отец молчал. Зубы у него стучали, мокрая губа отвисла. Он выглядел до ужаса старым, расширенные глаза были пусты. Меня пронзила печаль, я мог бы обнять его или взять за руку, но Дуэйн нажал на газ, и машина рванулась через Хаустон-стрит. С тяжелым стуком мы переехали выбоину. От толчка закачались висюльки под зеркальцем — масленичные бусы, безделушки с перьями, спортивные медальоны. Отец смотрел на качающееся барахло, как младенец, зачарованный погремушкой над колыбелью. Он протянул руку, поймал миниатюрный автомобильный номер штата — Нью-Мексико и, нахмурясь, смотрел на выпуклую надпись «Очарованный край».
— Что это? — спросил он.
— Да какую-то ерунду подобрал на дороге, — объяснил Дуэйн.
— Нет, вот это слово здесь: «очарованный». Это что значит?
— Черт, — сказал Дуэйн. — Что такое «чары» знаете, Роджер?
— Конечно, — сказал отец.
— Ну вот, вроде того — как бы чары.
Отец привалился ко мне, разглядывая оранжевый брайль.
— Край чар, — сказал он.
Вниз через долину
Перевод В. Бабкова
Когда Джейн ушла от меня к Барри Крамеру, мне было по-настоящему паршиво, но вообще-то к тому времени, как она с ним связалась, наш брак давно висел на волоске. Мы только и делали что препирались или искали повод для очередной ссоры. Барри был ее инструктором по медитации — этим он занимался до того, как стал ездить по разным компаниям и развивать у их менеджеров коммуникационные навыки. Я пропускал мимо ушей советы приятелей и не возражал против визитов Джейн к Барри, потому что благодаря им она стала спокойнее и почти бросила привычку напиваться до горючих слез и ругать меня за годы, которые не могла вернуть назад. Как-то днем я явился домой и увидел в нашей залитой солнцем гостиной Джейн в одном лифчике и Барри с руками на ее голых плечах, и приятного в этом было мало.
Когда я вошел с нашей дочкой Мари, они оба аж подскочили, а потом понесли какую-то чушь насчет того, что это, мол, новые упражнения по системе шиацу. Я накинулся на Барри с куском гофры, которую принес, чтобы поставить в ванной под раковиной. Дочка от моих криков заплакала. Я кое-что разбил и пообещал, что дальше будет хуже, и тогда они ушли все вместе — Барри, Джейн и Мари.
Помню, как Джейн стояла на пороге нахмурившись, с охапкой вещей в руках, и сказала, что я еще пожалею о своем поведении.