— Я на что угодно готов, чтобы сбросить вес, — говорил он, — на что угодно, — а потом впивался в меня своими маленькими заплывшими глазками и тяжело дышал.

Бедный наш, несчастный Пайкрафт! Только что позвонил в колокольчик — не иначе, чтобы заказать еще одну булочку с маслом!

Однажды он решился перейти к сути.

— Наша фармакопея, — заявил он, — наша западная фармакопея — самая отсталая во всем мире. А вот на Востоке, как я слышал…

Он замолчал и уставился на меня. Как рыба, приникшая к стеклу аквариума.

Внезапно меня охватило раздражение.

— Послушайте, — воскликнул я, — кто рассказал вам о рецептах моей прабабки?

— Ну… — неопределенно протянул он.

— Каждый раз, когда мы встречаемся, — продолжал я, — а встречаемся мы совсем не редко, — вы делаете пространные намеки на мою маленькую тайну, которую я предпочитаю не предавать огласке.

— Что ж, — ответил он, — не буду отпираться. Вы правы. Я узнал о ней от…

— От Паттисона?

— Косвенно, — признал Пайкрафт, что, по моему мнению, было ложью.

— Паттисон, — сказал я, — принимал снадобье на свой страх и риск.

Он поджал губки и кивнул.

— Рецепты моей прабабки, — проговорил я, — штука довольно серьезная. Отец едва не взял с меня слово…

— Но ведь не взял?

— Нет. Но он предупредил меня. Он сам однажды воспользовался одним рецептом…

— Вот как! И вы думаете… А может — может, это был как раз тот рецепт?…

— Эти снадобья… — начал я, — даже сам их запах… Нет!

Но мы уже заговорили на эту тему, и потому остановить Пайкрафта было просто невозможно. Я всегда немного боялся, что, если слишком долго буду испытывать его терпение, он навалится на меня своей тушей и раздавит в лепешку. Признаю, что я проявил слабость. Но Пайкрафт довел меня до такого состояния, что я был готов отделаться от него любым способом. Меня так и подмывало сказать ему: «Давай, рискуй, если не боишься!» Та моя небольшая помощь Паттисону, на которую он ссылался, представляла собой совсем иное дело. В чем именно она состояла, к нашей истории отношения не имеет, но я знал совершенно точно, что тот рецепт абсолютно безопасен. В остальных рецептах у меня подобной уверенности не было, и я очень сомневался, что бездумное применение их не повлечет за собой непредвиденные осложнения.

А если Пайкрафт отравится?…

Должен признаться, что вероятность такого исхода показалась мне идеальным решением всех наших проблем.

Тем же вечером я достал из сейфа шкатулку сандалового дерева, сразу наполнившую комнату странными ароматами, и развернул сухо зашелестевшие кожаные листки. Господин, записывавший рецепты для моей прабабки, очевидно, испытывал определенную слабость к коже самого разнообразного происхождения, а почерк его был в высшей степени неразборчивым. Некоторые фрагменты я так и не смог прочесть, хотя в нашей семье из поколения в поколение относились к знанию языка хиндустани как к одному из обязательных аспектов образования, другие же были выражены в иносказательном стиле, не поддающемся расшифровке. Но все же довольно скоро мне удалось обнаружить нужный рецепт, и я еще долго сидел на полу, внимательно изучая его.

— Слушайте меня внимательно, — сказал я на следующий день Пайкрафту, едва успев выхватить листок с рецептом из его жадно протянутой руки. — Насколько я понял, это рецепт для потери веса. («Ага!» — воскликнул Пайкрафт.) Я не на сто процентов уверен, но мне все же кажется, что я не ошибаюсь. В последний раз прошу вас прислушаться к моему совету и оставить эту затею. Потому что, знаете ли, мои предки по линии прабабки были народом весьма необычным. Вы меня понимаете?

— Я все же попробую, — ответил Пайкрафт.

Я откинулся на спинку кресла. Изо всех сил напряг воображение, но оно отказалось мне повиноваться.

— Как вы считаете, Пайкрафт, — спросил я, — на кого вы будете похожи, если станете худым?

Он оставался глух к моим доводам. Я взял с него слово никогда и ни при каких обстоятельствах не упоминать в разговорах со мной его тучность. И только после этого вручил ему кусочек кожи.

— Отвратительная смесь, — сказал я.

— Не имеет значения, — ответил он.

Он впился в текст напряженным взглядом.

— Но… но ведь… — пробормотал он.

Только теперь он обнаружил, что рецепт написан не по-английски.

— Я сделаю для вас как можно более точный перевод, — сказал я.

И я выполнил обещание. После этого мы не разговаривали две недели. Стоило ему направиться ко мне, как я хмурился и демонстративно отворачивался, и он — надо отдать ему должное — не нарушал нашего соглашения. Однако к исходу второй недели он оставался таким же жирным, как и прежде. И он не выдержал.