кашу варить».

– Дай бог светлому князю дожить до ста двадцати лет и ни одного дня из этих лет не печалиться так,

как от нынешних горьких забот! – роббе Йошка, похоже, решил, что нашлось подходящее время напомнить

о своих должниках. Князь уже дважды выслушивал его пространные, витиеватые жалобы и решение давно

принял.

– С Дедюхи Волчка возьмёшь свои восемь гривен. Будет рыпаться – скажи, князь приказал платить. С

Белоярова дыма – шесть гривен, они надысь двух теляти продали, при деньгах. С Василья Гвоздя – мехами,

нету у него серебра. А вдову Ростиславлеву брось. Сам знаешь, брать с неё нечего, а в рабы ни её ни детей

не отдам.

– Ай, князь, до серебра ли тут, когда в городе суматоха. Как говорил мудрец: маленькому рыбаку

достаётся большая рыба…

– Нет мне дела до твоих мудрецов, нехристь! Получи свои деньги и проваливай с богом.

– Как говорил мудрец, – Йошка проворно отпрянул и продолжил – с поганой собаки и репьи хороши.

Беда у тебя князь и немалая, разве чудом сумеешь выбраться. Когда реб Иегуда в Кракове пробовал делать

голема и ошибся в пятой букве имени бога…

– И цидульки твои поганые мне не нужны!!! – рявкнул Борис.

– Замолкаю! Замолкаю и ухожу, – заюлил Йошка, пятясь, – только вспомни, кто сидит настоятелем в

Святогоровом монастыре.

Кто сидит настоятелем в Святогоровом монастыре? Семь лет назад столетние стены кое-как укреплял

толстобрюхий Геронтий, любитель печёной зайчатины, красного мёда и пирогов с грибами. Три года назад

чревоугодник утонул в Буге. Новый пастырь прибыл из самого Киева, болтали, мол с кем-то в Лавре не

сошёлся характерами. Звали его Евпатий, прежде чем сесть в обители, монах пешком обошёл полземли,

бывал и в Константинополе и в Иерусалиме, и в Иордане губы мочил и на гору Фавор подымался. Бесов он

изгонял легионами, больных исцелял божьим словом и за палицу отеческую был не дурак взяться, если кто

набегал из Дикого поля… Вот тебя-то мне, батюшка, и надо!!!

Вместо себя в Ладыжине князь оставил Давыда Путятича. Гридня Шупика взял с собою для пущей

важности, от Боняки отговориться не смог и Серко увязался следом – чем не свита? Ехать было неблизко –

солнце уже садилось за сосны, когда из-за дальнего поворота блеснуло озеро и показался рубленый

монастырь. Был он мал, но выглядел прочным – крепость, не божий дом. И монах, что, зевая, открыл двери

нежданным путникам, не походил на смиренного чернеца – тяжкие кулаки, тяжкая поступь и совершенно

разбойничья физиономия. Вызвать батюшку настоятеля он наотрез отказался – сейчас служба, потом отец

Евпатий почивать будет. С вечери до заутрени он по обету и слова не говорит, так что незачем вам его, чада,

тревожить. Коней можете привязать под навесом, почивать лечь в сараюшке, она пустует. Угостить вас, уж

извините, нечем, трапеза давно кончилась. Доброй ночи!... Злой как оса Боняка хотел вступить в

перебранку, но князь одёрнул его – будет. Жалует царь, да не жалует псарь – поутру разберёмся.

Заутреню князь отстоял вместе с монахами и челядь поднял помолиться – дело вишь, предстояло

нешуточное. В трапезной им, как и прочим, поднесли по миске овсяной каши, даже без хлеба. Келья отца

Евпатия, куда провёл князя косоглазый чернец – ни дать ни взять половец, – тоже была почти пуста. Голая

лавка, полка с книгами, да икона со свечкой. Сам настоятель казался огромным – и не потому даже, что

отличался высоким ростом и мощью тела. Он словно полнился изнутри некой силой, светился ей. Особенно

это было заметно по взгляду – из-под кустистых жёлто-седых бровей смотрели ясные, словно два родника,

глаза. Изумлённому Борису вдруг вспомнились синие очи тура… блазнится! Князь перекрестился, отгоняя

наваждение, поцеловал руку пастырю и начал свой рассказ.

Сперва священник слушал невозмутимо, кое-где ухмыляясь в бороду. Мол, дело молодое,

поправимое. Дивный сокол, оборотившийся в тура, тоже не удивил, разве что взгляд у пастыря стал

внимательнее. Он кивал, одобряя, постукивал пальцем по лавке… и даже побледнел медленно, словно был

ранен:

– Что ты бесу велел, сын мой? Повтори, может, я глух от старости?

Борис чуть повысил голос:

– Хочешь взять Зою в жёны – прими Христа. И веди сестру под венец в церковь, как положено у