Сорди хотел сказать, что уточнить нужно бы еще многое: насчет силта, и Волка, и того, кем же всё-таки была в Вечном Городе сама Карди, — но не рискнул испытывать ее терпение.

«Еще не вечер, — подумал он. — Этот день пока не кончен — а завтра будет новый, ничуть не менее чудесный».

XII

— Хитра наша милая Эррант, ох как хитра, — проговорила Кардинена, поворачиваясь перед зеркалом то одним, то другим боком. — Так меня удовольствовала, что и отказаться невместно. Память нестираемая. И нарядить тебя в юбку тоже рука не поднимается. Как-то уж чересчур круто, ты не находишь? В фустанелле на худой конец есть нечто брутальное и старогреческое…

— Кажется, без твоей выдумки было бы еще хуже. Я только не пойму смысла и того, и этого, — Сорди дожидался своей очереди покрасоваться, стоя в одной рубахе с рюшечкой понизу и штанах с сапогами.

— Мы с тобой вроде как хранители древней веры в Тергов. Змея — вельми почитаемое здесь хтоническое божество, особенно отражённая в зеркале. Считается, что от того само зеркало имеет право расколоться, ибо не имеет права отражать божественную суть, скрытую под внешним покровом бытия. То есть оно, как и любая картина, тщится проникнуть в душу предмета и не умеет в силу несовершенства своей тварной природы. Дракона нередко так и изображают — с зеркалом в когтистой лапе. А поперёк всего зеркала трещина змеится. Тавтология такая, понимаешь… Кстати, ты своего зеркальца не потерял? Смотри, оно закалённое. И не сдваивай его, не показывай другому такому же — пламень с небес приведешь похуже прежнего.

— То, что ты сказала, — полная правда или нет?

— Умён становишься. Если бы прямо меня лгуньей назвал — мало бы тебе не показалось. Отвечаю: правда, но и верно не вся. И насчет зеркальной магии, и насчет нас самих. Посвятили себя, это верно: но отдать пока не умеем и боимся. Причём оба.

— Я вообще себе такого не представляю. Карди, но ведь тебе ничего не стоит нарядиться в прежнюю одежду.

— Спасибо, милок, что разрешил. Постирать её уже озаботился?

— Ох, прости.

— Да не пугайся: здесь любое бельё отдают в стирку, чтобы своих нежных ручек не мозолить. И здесь, кстати, не горы, чтобы во всём домашнем на улице ходить.

— Почему в городе так не любят разнополые пары?

— Ну отчего же. Вообще-то здесь терпимость. Просто считается, что размножение, в отличие от легковейных телесных услад различного калибра и окраски — дело интимное, и не нужно всем показывать, что вы между собой сговорились. Засмеют. То же с детьми и родителями: не для того и те, и другие в Лэн-Дархан являются, чтобы узы и путы демонстрировать и выказывать субординацию. Вот оттачивать тактику, отрабатывать приемы, ну и развлекаться в промежутках. Как это у вас называется? А, оттягиваться.

— Затейливо. И в самом деле — место карнавала. А есть такие, кто в одиночку ходит?

— Производители и ублажатели. Чьё мастерство ценится более прочих и более прочих идёт в дело после выхода из здешних стен. Ты вот что думаешь по поводу своего личного брака с той самой Софьюшкой? Нет ничего глупее — венчать девственников с тем, чтобы они на своем горьком опыте постигали азы. Но если девушку до замужества не учат быть кухаркой, экономкой, бухгалтером и кастеляншей, юношу — ремесленником и бодигардом, они не стоят в браке ничего. А насчет искусства возлежания вместе и деторождения как побочного продукта муз оба они изначальные профаны, никакие книжки не помогут, даже если и позволены государственным строем. Вот и выходит типа того: он в нее опростался, она захватила воробышка и понесла его по жизни. Супружество — труд тяжкий, даже будучи заключен по сердечной склонности.

— Я понимаю не всё, что ты говоришь.

— Господи милосердый, да ты что — никак девственник?

— Может быть, и да — в твоём смысле.

— А на свой собственный пол лишь тайком облизывался? И с женой не спал? То-то она на тебя пророкам твоим нажаловалась. Чтобы последили хорошенько.

— Откуда ты знаешь?

— На семь пядей в землю вижу. И таким вот сокровищем правоглавники понапрасну прокинулись! Да на тебе в пору было крест ставить. Или там — икс и игрек. Как на святом.

— По-твоему, такое, как у меня, — и вовсе не грех, а…

— Неоценимая и неоцененная доблесть, мой милый. Эх, молодёшенек ты и всю жизнь проходил в шорах, иначе бы знал, что способов, коими ублажает свою плоть человечество с самой первобытности, — буквально океан. Это раздельное владение женщинами и супружеские ячейки — нововведение.

— Знаю о том.

— Энгельсизм-морганизм, ага. Происхождение семьи, частной собственности и государства. Этнологическую периферию социалисты вытащили в центр, да так и оставили. А то бы поняли еще, что гомо-гетеро-, транс- и прочие, куда более экзотические варианты сексуальности заложены в нас природой изначально. Конструктивный хаотический момент.

— Карди, ты уж слишком преисполнена полемического задора. Я снова мысли не улавливаю.

— Это когда ты ее ловил, скажи? Только и делал, что извращал меня по-своему.

— Что же ты меня не накажешь?

— Коплю обиды.

Во время разговора она сняла своё «исламское» платье и пробовала приладить слуцкий пояс непосредственно к шароварам, делая поперечные витки и перекидывая через плечо, как сари. Выходило странновато.

— А насчет моей затейливой мысли — объясню, так и быть. Понимаешь, истинных геев обоего рода рождается и в самом деле очень немного: это резерв природы, как бы образец, который сам себя множит в пограничных ситуациях, когда нашей общей матери становится невмоготу носить на себе размножившееся человечество. Если гейство как модус поведения перенимают обычные люди — ситуация разряжается. Если его начинают преследовать хотя бы на словах, как в эпоху Ренессанса, или на деле, как в Средние Века, в ход идут чума, французская болезнь, церковный раскол, тридцатилетние и семилетние войны, охота на ведьм, иприт с люизитом и на худой конец испанка.