UR.ANUS
Жизнь человека
вернуться

Ваншенкин Константин Яковлевич
Шрифт:

«Серебрится паутина…»

Серебрится паутина. Меж стволов дрожит заря. Золотая середина — Середина сентября. Там стоит на пестром склоне Елка, вечно зелена. И гадает но ладони Клену бедному она.

«Знать, не всякие доводы вески!..»

Знать, не всякие доводы вески! — Эта женщина сколько уж лет Просыпается по-деревенски, В лад с природой, которой здесь нет. Просыпается в доме у сына. Внуки спят, и невестка, и сын. Охлажденной квартиры пустыня Внемлет легоньким пяткам босым. Одиноким бездействием мучась, Из туманного смотрит окна. Пробуждения раннего участь Лишь с собой разделяет она. Наблюдается эта картина Потому, что при той же звезде Просыпается птица, скотина — За лесами, неведомо где.

«Шла чуть свет, как, бывало, вы…»

Шла чуть свет, как, бывало, вы Ощущая: движенья ловки,— Встретить девочку из Москвы На автобусной остановке. Как неделю и год назад, Посредине воскресной рани, Рассекая совхозный сад, Что пред нею лежал в тумане. С ветки яблоко сорвала, Оглянувшись по-молодому. Тут же сторожу соврала, Что оно у нее из дому. И сквозил перед нею день, А за ним еще дни другие — В смутных отзвуках деревень, В неизведанной ностальгии.

Буря в лесу

По рощам и лесам Гудят с надрывом ветры. Метут по небесам Берез пустые ветви. Средь рваной полумглы, Пока еще упруго, Сгибаются стволы, Заходят друг за друга. Качанья в дождь и в снег, Как знак тревожной вести, Им заменяют бег, Хотя бы и на месте. Порывами двумя Застигнутый как грешник, Внизу дрожит дрожмя Напуганный орешник. Но сосны, стоя в рост, Гремящие корою, Качаясь вперекрест, Ломаются порою. Не помнится давно, Чтобы так ветер ухал… Чем выше быть дано, Тем злей паденья угол.

«Рукомойник на стенке сарая…»

Рукомойник на стенке сарая, На скамейке — с черешней кулек. Тлеет солнце, за лесом сгорая, И туман по канавам залег. А для тех, кому греется ужин, Чья дорога неблизкой была, Мир сегодняшний сладостно сужен До размеров окна и стола. …Видеть контуры черного леса, Где заката последняя медь, И над краем ведёрного среза Рукомойником долго греметь!

«В красном лесу поределом…»

В красном лесу поределом Здесь добывали сырье И на ходу, между делом, Все распугали зверье. Этим гордились вначале, Что человек посильней И что успехи венчали Спешку строительных дней. И неожиданно сами Около хвойной стены Собственными голосами Были слегка смущены.

Белье

Пусть вы эту лабуду Наживали по крупицам, Не висеть бы на виду Вашим тряпкам и тряпицам. В этой сушке что-то есть И бесстыдное к тому же, Как сомнительная весть О жене или о муже. Лишь зима, что каждый год Сыплет снег, а нет излишку, Благородства придает Даже вашему бельишку. И, треща, висит оно, Небу близкое, березам,— Высотой подсинено, Подкрахмалено морозом.

Слоновая кость

Из биллиардного шара, Надколотого при ударе, Обломок бивня из нутра Торчит, с другим обломком в паре. Осколок бивня, как ребра,— На память о бойцовском даре Биллиардиста иль слона. И островом уходит в дали Стола зеленая страна. Шаров коническая гроздь. Удара сильного гримаса. Пощелкивает кость о кость,— Вы слышите, что не пластмасса.

«Утро пахнет прелью пряной…»

Утро пахнет прелью пряной. В неподвижности лесок. Лишь порхает над поляной Желтой бабочкой листок. Чтобы вспомнили о зное, О цветах и травах мы И почувствовали злое Приближение зимы.

Время

Кажется — та же вода, Ибо река-то ведь та же. А миновали года, Десятилетия даже. «Сколько воды утекло!» — Вспомним негаданно-цепко, Видя, как сносится щепка, Как уплывает весло.