Надо сказать, что рядом с папой всегда была женщина, готовая помочь. Не повезло ему только с мамой. Женщин в папиной жизни было много, и каждая считала своим долгом освободить гения от мыслей о хлебе насущном. При всей любви к папуле я не очень понимала, чем он так тревожит женские сердца, но всех папиных женщин почитала, а со многими дружила, даже после того, как они, утомясь от папиной гениальности, нас покидали.

Земфира была рекордсменкой, и я ее очень любила, потому что человек она была добрый, и за три года мы успели привязаться друг к другу. Направляясь к папуле, смело рассчитывала на совет, — если папа не в форме, так хоть с Земфирой поговорю.

Папина квартира располагалась в пятиэтажке, типичной для сталинских времен. В народе такие дома прозывались «сталинками». Дом в основном заселяла творческая интеллигенция и бывшие партработники. Пятиэтажка производила впечатление высотой потолков в квартирах, чистеньким парком под окнами и коллекцией памятных досок на фасаде. На одной, из красного гранита, было написано, что в доме трудился и умер мой дед, а папулин отец. От него нам досталась эта квартира, кое-какие сбережения, антикварная мебель и картины. К настоящему моменту сохранилась лишь квартира, все остальное было утрачено во время папиных экспериментов. Дед мой тоже был художник, как и прадед. Прадед, кстати, преподавал в художественной академии, дружил практически со всеми знаменитостями своего времени, а в нашем городе оказался во время войны в эвакуации. После окончания войны в столицу он не вернулся в силу разных причин, в основном из-за пошатнувшегося здоровья.

Если верить папуле, прадед вывез с собой в эвакуацию одну из картин Филонова. Картин у прадеда, подаренных друзьями-художниками, была тьма-тьмущая, но он лишился их после бомбардировки, превратившей его квартиру в груду камней, и только Филонов каким-то чудом уцелел. Прадед привез его в наш город, передал по наследству деду, а тот, само собой, папуле. Папа картиной очень дорожил и любил повторять, что я богатая невеста, потому что Филонов — мое приданое, и как только я сподоблюсь… если честно, я не очень верила папуле, то есть я ему верила во всем, что не касалось денег, так что в отношении приданого иллюзий я не питала.

Филонов висел у нас в гостиной и радовал глаз всех приходящих. У меня же картина вызывала обоснованное беспокойство. Сама я в живописи не сильна, но, живя рядом с гением, кое-чему научилась, оттого была уверена, что Филонова папуля нарисовал сам. Тем более что в раннем детстве эту картину я точно не видела. В кабинете деда висела совсем другая, которая благополучно исчезла еще до первого папулиного эксперимента по изучению жизни. Но спорить с папой мне не хотелось, и, услышав в очередной раз о том, что я богатая невеста, я благодарно улыбалась и кивала в знак согласия, а глядя на Филонова, вздыхала, бормоча: «Восхитительно», почему-то заставляя тем самым папулю хмуриться. Конечно, то, что я не пошла по его стопам, папу сильно огорчало. Много раз он пытался приохотить меня к занятиям живописью. Рисовать я любила, но одна мысль о том, чтобы стать художником, вызывала у меня тошноту.

Постоянное общение с гением отбило у меня всякую охоту к творчеству. Я уже в детстве решила, что буду врачом, поваром или портнихой. А так как из-за дурацкого имени, данного мне мамулей, сверстники постоянно меня дразнили, их обществу я предпочитала кошек. По окончании школы стало совершенно ясно: мне одна дорога — в ветеринары, вот по ней я и отправилась. Только не подумайте, что у меня какие-то претензии к мамуле, папуля-то собирался назвать меня Электрой, так что мне еще здорово повезло, что мама настояла на своем.

Я пересекла сад и вышла к первому подъезду, взглянула на гранитную доску и кивнула:

— Привет, дедуля. — После чего вошла в подъезд и по лестнице поднялась на второй этаж.

Дверь в квартиру папули была украшена бронзовой табличкой, на которой значилось: «Щербинцев А.В., философ». Я пожала плечами и позвонила. Никто открыть мне не пожелал: папы, скорее всего, нет дома, а если у Земфиры сеанс, то ее лучше не беспокоить. Я открыла дверь своим ключом и вошла в огромную прихожую. Из ближайшей комнаты до меня донесся голос Земфиры.

— Ваши завистники плетут интриги… — вещала она.

Я проскользнула в кухню, на мгновение увидев в открытую дверь Земфиру перед ее магическим кристаллом, водруженным на деревянную подставку, а напротив нее сидящую на ковре даму среднего возраста, насмерть перепуганную. Лицо ее в свете свечей было бледным, лоб потным, а губы дрожали.

Войдя в кухню, я вспомнила, что завтрак мой оставлял желать лучшего, и полезла в холодильник. За что я особенно любила Земфиру, так это за ее кулинарный талант. Плотно закрыв дверь, я разогрела голубцы и приступила к трапезе. Минут через двадцать раздался зычный голос Земфиры:

— Василиса… — И я пошла на зов.

Земфира расположилась в комнате, которая когда-то была детской, а теперь стала чем-то вроде кабинета папулиной подруги. Плотные шторы на окнах, не пропускающие дневного света, стены сплошь покрыты коврами, на полу подушки, подставка с магическим кристаллом, сосуды для ароматических палочек и маска неизвестного божества довольно свирепого вида.

— Свет включи, — сказала Земфира. Я включила люстру, а она пожаловалась:

— До чего баба бестолковая попалась, не чаяла от нее отделаться, все ей расскажи да объясни. Нет у людей фантазии, работаешь без удовольствия.