В самом начале 1695 года в приказе уже разбирается следующее дело — боярина Кондырева, резко осуждавшего царя. И год от года количество таких дел все увеличивалось — «непристойные речи» повторяла вся Россия.

Историкам XVIII–XX вв. эти дела Преображенского приказа были известны, но никогда не подвергались серьезным исследованиям. Одни, очарованные величием царя-преобразователя, относили эти слухи на счет бессильной ярости невежественных его противников из среды церковников и стрельцов. Другие не решались поднимать эту тему, поскольку всегда она шла вразрез с доминирующей официальной концепцией исторического значения Петра. К тому же в XVIII–XIX вв. признание Петра I «подмененным» ставило под сомнение легитимность правящей династии Романовых. В XX веке Петр попал под покровительство советской государственной идеологии и стал историческим столпом России. В этих условиях было бы безрассудно касаться подобного вопроса.

В силу этого слухи о подмене царя так и не были признаны официальной исторической наукой хотя бы как версия и были отнесены к разряду, пусть и массовых и устойчивых, но все же невежественных и вздорных народных сплетен.

Писали о подмене царя и иностранцы и даже называли возможных кандидатов на роль двойника. Но эти сочинения никогда на русский язык не переводились и в России не издавались. Тем самым подчеркивалось пренебрежительное отношение к ним, как измышлениям самого низкого рода. Поэтому проанализировать их или же дать некоторые выдержки из этих сочинений не представляется возможным.

Казимир Валишевский также считал подмену Петра выдумкой. «Нет ничего удивительного, — замечает он, — что легенда задумала превратить его в подкидыша, сына родителей-иностранцев: настолько сильно и во всех отношениях не подходит он к той среде, в которой родился! Он был свободен от всяких предрассудков, а его москвичи были полны ими; они были религиозны до фанатизма, он — почти вольнодумец; они опасались всякого новшества, он неустанно стремился к всевозможным нововведениям; они были фаталисты, он — человек инициативы; они стойко держались за внешность и обрядность, он доводил в этом отношении свое пренебрежение до цинизма; и наконец, и в особенности, они — вялые, ленивые, неподвижные, словно застывшие от зимнего холода или заснувшие нескончаемым сном, он — сгорающий, как мы видели, лихорадкой деятельности и движения, насильственным образом заставляющий их очнуться от их оцепенения и спячки ударами палки и топора».

И хотя в приведенном отрывке Валишевский довольно эмоционально признает резкое отличие Петра от типичного русского человека того времени, но в дальнейшем он с такой же страстью доказывает, что Петр — типичный сын своего народа. Поэтому едва ли стоит серьезно относиться к этому, более художественному, чем научному, исследованию польского историка. Для нас важно то, что Валишевский все же не обходит молчанием некоторые устойчивые слухи относительно происхождения Петра, а пытается — пусть и кратко — найти им правдоподобное объяснение. Правда, применяет он при этом весьма странные логические построения: хотя ничего русского в Петре нет, все равно он для Валишевского самый русский человек!

Но, несмотря на то что версия подмены полностью отрицается многими историками, трудно согласиться с тем, что подобные слухи являлись всего лишь сплетнями. Слишком много в жизни Петра темных пятен, непонятных и необъяснимых поступков, слишком явно он презирал собственный народ и веру предков, слишком откровенно тянулся ко всему иностранному. Хотя и живем мы сейчас во времени со стертым понятием национальной и исторической идентичности, но все же подобное поведение настораживает нас, когда вдруг обнаруживается у высших государственных лиц. Тем более подобное поведение заставляло задумываться современников Петра I и искать тому разумные объяснения.

Попробуем беспристрастно разобраться в этом вопросе и выяснить, что же заставило русский народ сомневаться в подлинности своего царя.

Царь Алексей Михайлович (1629–1676) был женат дважды. Первая его жена, Марья Ильинична Милаславская, родила ему четырнадцать детей. Но из этого большого потомства выжили лишь четыре мальчика и пять девочек. Кроме печали по умершим детям еще одна забота угнетала сердце царя — у него не было достойного наследника. Если дочери росли крепкими, то сыновьям Тишайшего (так прозвали современники Алексея Михайловича) были болезненными и слабыми. Один из них, Федор, был «скорбен ногами» [2] и с трудом ходил, другой, Иван, был «скорбен головою», т. е. страдал помешательством ума [3] , два других, Алексей и Симеон, также не отличались здоровьем.

В феврале 1669 года царица Марья Ильинична родила очередную дочь, которую нарекли Евдокией. Царственный младенец умер спустя несколько дней после рождения, и вслед за ним, в марте, умерла и царица. Но на этом несчастья царской семьи не кончились. Через три месяца скончался четырехлетний Симеон, через полгода умирает шестнадцатилетний Алексей, перед этим объявленный наследником престола.

Над династией Романовых нависла реальная угроза пресечения рода. И Алексей Михайлович, желая иметь здорового сына и продолжателя царственного рода, женится во второй раз, избрав в супруги дочь Кирилла Полуэктовича Нарышкина, человека незнатного, мелкого дворянина из-под Смоленска. По отзыву князя Б. И. Куракина, человека тонкой наблюдательности, но необычайно желчного и едкого в своих характеристиках, в будущем одного из самых выдающихся русских дипломатов, Наталья Кирилловна Нарышкина была красавица «доброго темпераменту, доброжелательного, токмо не была не прилежная и не искусная в делах и ума легкого».

Молодая, пышущая здоровьем царица 30 мая 1672 года родила сына, которого крестили 29 июня в Чудовом монастыре и нарекли Петром.

Три дня по поводу рождения наследника российского престола служили благодарственные молебны, стреляли из пушек. Исполненный новыми надеждами царь жаловал своих ближних людей, прощал казенные долги, отменял и смягчал наказания преступникам, а после крестин дважды угощал в своем дворце сановников и выборных людей из Москвы и других городов, приезжавших с дарами. Теперь царю Алексею Михайловичу перспективы продолжения династии виделись не столь мрачными.