Шрифт:
Примерно к тому же периоду, рассказывал сам Высоцкий, относятся и его первые поэтические опыты: «Я давно очень пишу, с восьми лет, там всякие вирши, детские стихи. Про салют писал...»
Когда подрос, он сто движений в минуту делал, корила мама: «Ну, Вова, ну перестань». А он отвечал: «Мамочка, ты лучше меня шлепни. Когда ты говоришь: «Ну, Вова», у меня все внутри переворачивается». Он был очень ранимый, любую сердитую интонацию тяжело переносил. Мы и не ссорились никогда. Если я была чем-то недовольна, я голоса не повышала даже в трудные моменты».
И дрались мы до ссадин, До смертных обид…Как-то он прибежал со двора весь в крови: заработал клюшкой. Тогда только входил в моду канадский хоккей, быстро тесня традиционный — с мячом. Клюшки пацаны клепали кто во что горазд — и из дощечек, и из прутьев. Коньки, точнее — узкие полоски отточенного металла, туго прикручивали проволокой к валенкам или сапогам. Но гонялись по катку отменно! Володя завороженно следил за игрой и, сам того не замечая, все ближе и ближе подходил к самой кромке ледяного поля.
— Колян, давай!
И Колян, оказавшийся рядом, дал! Махнул — и от души влепил сопливому болельщику клюшкой прямо по щеке... Когда хлынула кровь, хоккеисты перепугались, но ненадолго: не дрейфь, пацан, снегу приложи! Зуб потерял — не беда, новый вырастет, а шрам украшает.
Родителей он старался не огорчать. «Мог с одного прочтения запомнить стихотворение, — похвалялся отец. — За какой-то час выучивал поэму… Учился хорошо, но не очень ровно». «Мог чуть ли не дословно передать содержание книги, кинофильма, прочитанного рассказа или сказки», — подхватывала Нина Максимовна.
Рассказы о детстве поэта трогательны и безыскусны. Но бесперебойно стучат молоточки, напоминая слова самого Высоцкого: « Это — патока, сладкая помесь! Зал, скажи, чтобы он перестал!».
Память избирательна, и с легкостью сбрасывает, как балласт, любое «недобро». Хотя эскизные наброски порою интереснее и ценнее завершенного портрета. Свидетели юных и отроческих лет Владимира, сами того не ведая, усердно прорисовывают светлый, хрестоматийный лик, насильно определяя его в наглядные пособия. И получаем то, чего так боялся поэт: «А я лежу в гербарии, к доске пришпилен шпилечкой…»Да вот беда: неуютно ему там, сопротивляется, ни в какую не желает мумифицироваться своенравный Иван-царевич на своем сером волке. Такая уж упрямая натура.
Если воспринимать его творчество как исповедь, то понимаешь, что Высоцкий в своих рассказах о детских годах чего-то умышленно избегал, а может, просто не хотел лишний раз ворошить прошлое, кого-то обижать...
К началу 1947 года Семена Владимировича ожидало новое назначение — служба в оккупационных войсках в Германии. Что-то надо было решать с сыном. «Когда мы с моим мужем... разошлись, — рассказывала Нина Максимовна, — то договорились, что до окончания школы Володя будет жить с отцом и его женой...
Нужно было выбрать, что лучше для ребенка. Я работала в Министерстве.., мы там задерживались до глубокой ночи, он оставался один... Какое бы на него влияние оказала улица?.. Это было послевоенное время...»
По-житейски, конечно, разумно.
Второго января за два часа до отправки поезда мама привела сына к отцу в Большой Каретный и оставила. «Когда они уезжали, он радовался, конечно, — считала мать. — Он же не понимал моей трагедии».
Да, маминой трагедии он не понимал. А она — его беды, подталкивая к замкнутости и отрешенности от зряшной суеты.
Некоторое время он, 9-летний мальчишка, растерянный и одинокий, сидел на стуле, болтая ногами. Потом появилась Лида, племянница Евгении Степановны, решила познакомиться: «Как тебя зовут?»
— Володя.
«Я хорошо помню его самый первый день в этой квартире, — рассказывала она потом. — Пришел маленький мальчик с вьющимися волосами... Он немного стеснялся и сидел очень тихо. Все- таки первый раз в незнакомом доме. Семена Владимировича он, конечно, знал, а больше никого. Евгения Степановна помчалась, приготовила яичницу...»
Семена Владимировича он, конечно, знал, но не так, чтобы очень — «погоны-цацки» на вокзале, что еще?..
По тем временам попадавшие в Восточную Германию армейские офицеры и члены их семей считались счастливчиками. В поверженной, разрушенной, расколотой надвое стране жить было несравнимо легче, чем в послевоенном Советском Союзе непобедимого генералиссимуса.
С жильем в Эберсвальде у гвардии майора Высоцкого вопрос решился мгновенно — он получил в свое распоряжение целый этаж двухэтажного домика, даже сыну досталась отдельная комнатка-спальня. Но позже о жизни в Германии Семен Владимирович вспоминал по-военному лаконично: «Дома я не бывал порой неделями: ученья, занятия в поле... Так что воспитанием Володи почти полностью занималась Евгения Степановна. Они с первых дней нашли общий язык, полюбили друг друга, чему я был рад... Видимо, ее ласка, ее доброе отношение к нему сыграли главную роль, он ответил ей тем же».