Утром следователи собрались в кабинете Турецкого. Несмотря на позднее завершение ужина, все выглядели, может, кроме Курбатова, как «огурчики». Сашок временами то давил зевок, то вдруг начинал загадочно улыбаться. — Борисович, надо что-то предпринимать, — произнес Поремский. — Мы можем сколько угодно долго прослушивать, как воркуют голубки, а дело с точки не сдвинется. — Что предлагаешь? — проведя рукой по лбу, спросил Турецкий. — Брать? В этот момент зазвонил телефон. Турецкий поднял трубку и произнес: — Да, я вас слушаю. — Александр Борисович? — громко прозвучало на всю комнату. — Да. — Это Ямпишев звонит. Я из госпиталя. — Здравствуй, Ямпишев. Как дела? — едва сдерживая саркастическую улыбку (все же с парнем случилось несчастье), спросил Турецкий. — Ничего. Вроде все нормально. Завтра провокация. Пивом поить, говорят, будут… — А что, если провокация, Борисыч? — предложил Рюрик. — Провокация? — переспросил Турецкий, поворачиваясь к Елагину. — Минуту! Давай лечись и спасибо за дело. — И бросил трубку. — Ну? — Да все элементарно просто. Из того, что Тур сидит безвылазно, а Чабанов продолжает выполнять указания, ясно, кто из них доминирует. Мало того, мы знаем, что Тура разыскивают. С другой стороны, Тур моложе, а это для секс-меньшинств очень важно. Предлагаю разыграть сцену измены Тура Чабанову. По идее, отвергнутый любовник должен потерять осторожность. — Ну, что скажешь? — обращаясь к Курбатову, произнес Турецкий. — Идея попахивает сумасшествием, а значит, может прокатить. — А что это вы так смотрите на меня? — вдруг возмутился Елагин. — Рюрик, разве ты не знаешь закона? Любая инициатива наказуема! — улыбнулся Турецкий. — Тебе поручается прошвырнуться по гей-клубам и подобрать «рокового красавчика», чтобы Туру никаких шансов не осталось. Александр! Не надо так улыбаться. Твоя задача — добровольное предоставление жильцами сверху своей квартиры на время операции… Курбатов был в замечательном настроении. Стояло свежее, нежное утро перед замечательным жарким днем. Он встретил удивительную женщину, страстно терзавшую его всю ночь. Ехать в сторону области с утра было сплошным наслаждением. А огромнейшая встречная пробка лишь служила лишним напоминанием того, как ему повезло с направлением движения. «Тойота» Курбатова резко затормозила у знакомого голубого фургона. Александр выскочил и машинально стукнул кулаком по двери. Затем сообразил, что погорячился, но было поздно. Дверь распахнулась. Вы—скочил всклокоченный Бочкин с красными глазами. — Тебя что, не предупреждали?! Аппаратура у нас тонкая! — Ладно, извини, случайно получилось, — примирительно произнес Курбатов. — Разговор есть. Выходи погуляем, а то задыхаться начинаю в вашей будке. Бочкин, на ходу протирая кулаками глаза, вылез. Дверь за ним немедленно захлопнулась. Потянувшись, вынул из кармана пачку сигарет. Одну из них сунул в рот. Похлопал себя по карманам и спросил Курбатова: — Куришь? — Нет. Тогда Бочкин подошел к фургону и начал долбить кулаком по стенке. — Аппаратура, — напомнил Курбатов. — Да ведь этих сурков хрен поднимешь иначе. Замок щелкнул. Дверь приоткрылась. Из нее высунулась рука с горящей зажигалкой. Бочкин прикурил. Рука исчезла. — У меня такой вопрос, — произнес Курбатов, — ваша суперсовременная аппаратура шарит только по квартире, на которую выписан ордер, или может прозондировать и соседние квартиры? — Я уже предполагал подобный вариант развития событий и прозондировал почву, — с удовольствием затягиваясь сигаретой, обрисовал ситуацию Бочкин. — Соседи слева и справа — обычные семьи. В квартире под профессором живет вредная подозрительная бабка. А над ним пьяница и дебошир местного значения, у которого постоянно собирается всяческий сброд. Каждый приносящий бутылку может поселиться, пока его не выгонят. — А взглянуть на это можно? — спросил Курбатов, влезая в душный фургон. Бочкин пощелкал тумблерами. Загорелся экран видеомонитора. Курбатов увидел окна квартиры Чабанова. Они приблизились. Оператор покрутил регулятор, и в какой-то момент изображение пропало, но за миг до этого мелькнула внутренняя обстановка квартиры. Оператор повозился еще немного и наконец поймал четкое изображение. Шторы на окнах стали прозрачными. Перед мольбертом с чистым холстом не шевелясь стоял человек. — А звука почему нет? — спросил, поеживаясь, Александр. — Так он же молчит. Курбатов, восторженно ругнувшись, покинул душный фургон. С наслаждением вдохнул свежий воздух. — Чем вы там только дышите? — Привычка. Но иногда такое кино показывают, обо всем на свете забываешь. Курбатов сел в свой автомобиль и поехал. Тормознув у подвижного поста дорожно-патрульной службы, выяснил месторасположение отделения милиции. — Добрый день. Следователь по особо важным делам Генпрокуратуры Курбатов, — войдя в типовое двух—этажное здание, представился он сидевшему с раскрытой засаленной книгой сержанту. — Мне бы участкового, за которым закреплен дом по адресу: улица Мира, восемьдесят семь! Сержант, перевернув, отложил в сторону рассыпающееся издание в мягкой обложке. «Менты против братвы», — прочитал название Курбатов, и по названию он решил, что книга на стороне закона. Изучив удостоверение и сделав запись в журнале, дежурный произнес: — Девятая комната. Это наверх. Курбатов поднялся на второй этаж. Вошел в помещение, видевшее капитальный ремонт еще при совет—ской власти. Вновь представился. — Чем можем помочь прокуратуре? — спросил мужчина лет сорока в джинсовом костюме. — Улица Мира, восемьдесят семь, к-квартира двадцать пять, — слегка заикаясь, спросил Курбатов, — некий Подметков Иван Степанович, ваша епархия? — А? Ну, это известная личность. У нас есть несколько постоянных маршрутов. Выезды в этот притон давно стали плановым мероприятием. По этому адресу уже зафиксировано два убийства и несколько телесных повреждений. Но хозяин чист. Гости шалят. Это раньше можно было посадить на годик и — на сто первый. А сейчас? Хата приватизирована. Он домовладелец. Кого хочет, того и пускает. Соседей жалко. Они лишь на одно надеются, что в психушку его скоро навсегда определят. — Что? Живет одинокий алкаш и его еще фиктивно не оженили? — Давно бы. Не могут. Он в группу риска входит. На учете в психдиспансере состоит. Без разрешения медкомиссии не распишут. А они его не дадут. Нас боятся. Мы же обязаны его оберегать от квартирных махинаторов. У него одна особенность: пьет, пьет, когда начинает чувствовать, что едет крыша, сам звонит в больницу. Его забирают и принудительно лечат с месяцок. Затем отпускают. Некоторое время живет тихо. Вскоре все повторяется. — Квартира уж больно большая для одного, — рассудил Курбатов. — Да. Я ее хорошо изучил. Раньше там жили мать, отец, два сына, дочь. Девка вышла замуж и уехала, навсегда забыв родственников. Старший брат, Петр, имел две ходки. Второй раз сидел за убийство. В зоне потерял ногу. Несколько лет тихо пил. Затем отца порубил топором. Старик не выжил. Петра посадили. Года три назад выпустили. Прошлой зимой сгорел на диване от окурка. Старушка умерла через год после деда. Остался один Иван. Он тоже сидел. За что, точно не помню. Можно уточнить статьи. Но, кажется, тоже убийство. Или я что-то путаю? Наконец догадались провести экспертизу. Обнаружился весь набор шизы. Когда трезвый, может сам прийти, поговорить. Вроде и не дурак. Главное — осознает, что есть проблема. Я же, говорит, слаб на голову. Психически неуравновешен. Поэтому никакой силы воли, тормозов у меня нет. Сам боюсь что-нибудь натворить. Так вы меня по первому звонку в обезьянник или психушку. Мы так и делаем. Его забираем. А всех гостей гоним из квартиры под тем предлогом, что находятся без письменного разрешения. А это можно расценивать как проникновение в жилище. — Ладно, спасибо. Все, что мне было нужно, я выяснил. — Если что, забегайте, — гостеприимно попрощался участковый. — Знаете, — на пороге обернулся Курбатов, — а кому вы обычно звоните в больнице? — Рядоулина Гузаль Рашидовна. Она хоть и молода, но дело знает прекрасно. Телефон знают все психи района: 581-66-66. — Обождите, — вынимая блокнот, пропыхтел Курбатов, — такие имена я обычно записываю. Отсюда далеко? — В сторону Пироговского водохранилища. Поселок Дубки. Раньше электричка бегала. А теперь не пойму, кому потребовалось снимать ее с направления. Так удобно было. Три остановки — и ты на пляже. Уже и рельсы дачники растащили. — Ничего, — успокоил его Курбатов. — Я на автомобиле. Спасибо. Курбатов спустился вниз. Дежурный сержант вновь отложил книгу и уставился на Александра, ожидая указаний. «Братва против ментов», — прочитал следователь. Немного задумавшись, наклонился к окошку и произнес: — Телефончиком московским можно воспользоваться? — Диктуйте номер, — произнес сержант, протягивая Курбатову трубку. После нескольких срывов наконец послышались длинные гудки. — Двенадцатое отделение. Слушаю вас, — прозвучал женский голос. — Девушка, а могу я пообщаться с Гузалью Рашидовной? — произнес Курбатов, оттопыривая нижнюю губу. — Она на обеде. — До к-которого времени она сегодня работает? — Сегодня она дежурит до утра, — прозвучал четкий ответ. — Вас еще что-нибудь интересует? — Да. Что у вас сегодня на обед? — Пельмени! — ответила трубка, прежде чем начала издавать короткие гудки. Курбатов почувствовал, как засосало в желудке. Его организм затребовал именно пельменей. Обычно для себя Александр варил килограммовую пачку, но сейчас устроила бы и стандартная порция. Он вернул трубку дежурному. — Слушай, друг, — кивнул он головой на книжку, — а когда я входил, ты эту книгу читал? — Нет, — повеселев, ответил дежурный, — эту! Неожиданно он вынул две потрепанные книжонки карманного формата: «Менты становятся братвой» и «Братва мстит за ментов». — Так есть еще один томик, — не сумев преодолеть соблазна, произнес Курбатов. — «Как менты с братвой всех поимели». Сержант принялся записывать. Курбатов покинул отделение милиции. Автомобиль помчался в сторону поселка Пирогово. Поворот на Дубки, не заметив, проскочил. Поэтому пришлось спрашивать у прохожих. Разворачиваться, возвращаться. Но это нисколько не испортило настроения. Курбатову приходилось бывать в подобных заведениях. Но то, что он увидел, на дурдом совсем не походило. Во-первых, цвет. То, что он может отличаться от желтого, настолько поразило, что не удивило отсутствие обязательного глухого забора. За невысокими металлическими прутьями спокойно разгуливали в больничных пижамах и халатах больные. Ржавые ворота были открыты нараспашку. Но никто через них не бежал. Подошедший к ограде мужчина долго смотрел на Курбатова. Затем наклонился. Поднял с земли шишку и поднес ее к лицу. Следователь почему-то решил, что сейчас он начнет ее грызть. Однако тот неожиданно резко ее кинул. Попал Александру в лоб. Курбатов выругался, но понял, что сам спровоцировал несчастного. Сумасшедшим, кошкам и собакам смотреть в глаза нельзя. Вернулся к автомобилю и решил оставить его где-нибудь подальше от заведения со свободными нравами. Невдалеке стояли пятиэтажки. Он припарковал «тойоту» на площадке перед жилым домом. Вылез и огляделся. Подошел к женщине, сидевшей на лавочке. Вздохнул и, сев рядом, спросил: — Как вам здесь обитатели вон того заведения, не мешают? — Да нет. Привыкли. В темноте других бояться надо. — Но ведь они же непредсказуемы, — продолжал допытываться сыщик. — Это когда мало общаешься. У них тоже есть логика. Но просто она непостижима. А так, что они могут? Ну подойдет и будет лупить железкой по мусорному контейнеру или машине какой-нибудь, пока санитары не спеленают. Ладно, мне пора. Опоздаю на обед. Поставят во вторую очередь. Женщина встала и скользнула мимо следователя глазами, полными мутной пустоты. Затем медленно заковыляла в сторону здания веселенького голубого цвета. Курбатову неожиданно стало не по себе, словно столкнулся со смертью близкого или долго смотрел в ночное небо, пытаясь разгадать вечность и бесконечность. Он вынул футлярчик с неприкосновенным запасом. Там находились две сигареты и зажигалка. Александр закурил. Передохнув, вошел в помещение больницы. Небольшие столовые были сделаны так, чтобы все хорошо просматривалось. За стеклянными стенами больные сидели и ели пельмени. Он быстро дошел до поста и узнал, где можно найти дежурного доктора. Послали на третий этаж. Взбежав, увидел такую же прозрачную перегородку и трех девушек в белых халатах за столом. Уверенно вошел и спросил, усаживаясь на свободный стул: — А для меня двойная порция найдется? — Больные у нас питаются этажом ниже, — прозвучал ответ. — Я что, произвожу впечатление ненормального? — Да. — Это окончательный диагноз? — поинтересовался Курбатов. — Нет. Предварительный. На самом деле весьма трудно с ходу различить параноидально-шизофренический психоз от маниакально-депрессивного, — произнесла одна из них. — Подойдите на раздачу. У нас самообслуживание, — смилостивилась вторая. Курбатов встал. Определить, кто же из них татарочка, он не смог. Явные черты отсутствовали у всех, а вторичные, наоборот, были присущи каждой. Он подошел к окошку и прокричал: — Есть кто? Нового доктора накормите! Выскочившая плотная женщина так обрадовалась, что наложила ему чуть не тройную порцию. Когда вернулся к столу, девушки прыснули. Он быстро проглотил несколько штук и продолжил беседу: — Вкусные! — Это наши больные лепят, — похвасталась сидевшая слева. — Зачем вы это сказали? — укоризненно глядя в глаза, спросил вмиг утративший аппетит Курбатов. — А чтобы не жадничали! — прозвучал ответ. — Жила девочка, — начал рассказ Курбатов печальным голосом. — И была она от рождения слепая, но страшно жадная! И вот положат ей родители на тарелку пельмени, а она руками потрогает их и говорит: «У, как мало вы мне положили!» Ей больше положат, а она опять то же самое: «У, как мало вы мне положили!» Пошли родители девочки к доктору за помощью. Тот говорит: «Сварите полное ведро пельменей, вывалите их на огромное блюдо и посмотрите, что будет!» Родители так и сделали. Сварили ведро пельменей, вывалили на огромное блюдо, посадили за стол девочку. Она уселась, запустила руки в кучу пельменей и говорит: «У, как много пельменей! Я представляю, сколько вы себе положили!» Двое женщин засмеялись, а одна сильно погрустнела. Курбатов спросил: — Что-то не так? Гузаль Рашидовна, мне бы пообщаться с вами наедине. Женщины многозначительно переглянулись. Одна спросила: — Вы меня знаете? — Нет. Просто я рассказал глупый анекдот, для того чтобы определить, кто из вас троих вы. — Вы изучали психиатрию? — Психологию. Я могу доказать, что Ахиллес никогда не догонит черепаху и что если лошадь белая, то это вовсе не лошадь. Однако здесь я по служебной необходимости. Курбатов протянул ей удостоверение. Она слегка прикоснулась к нему правой рукой. Безымянный палец был не окольцован. Внимательно прочитала и, встав, пригласила за собой. В кабинете уселась за стол, предложив ему удобное кресло. — Ну? Чем я могу помочь нашим доблестным органам? Курбатов слегка закашлялся. Она его откровенно провоцировала на пошлые шутки относительно органов. Поэтому решил не поддаваться и произнес: — Иван Подметков ваш клиент? — Пациент! Клиент он ваш. Да, есть такой. Ярко выраженный синдром Корсакова. Разновидность «делирум тременс». — Как в «Кавказской пленнице»? — Именно. Мания преследования под воздействием спиртного. Ему кажется, что некие темные личности плетут заговор с единственной целью: лишить его жилья. Ведь квартира для него — это источник и пропитания, и выпивки. Самое ужасное, у Подметкова настолько слабая психика, что тормоза практически отсутствуют. Он легко поддается лечению, но так же легко сходит с колеи. Если бы не наша клиника, давно был бы на том свете. А так две недели реабилитации позволяют с месяц воздерживаться, затем пару месяцев беспробудно пить. Еще он своеобразен тем, что, когда чувствует приступ, сам напрашивается на лечение. — Вы сейчас готовы его принять? — спросил Курбатов. — Мест свободных нет, — ответила Гузаль. — Давайте так. Завтра с утра прибудет бригада ремонтников и начнет к-красить ваш забор. — Присылайте вашего Подметкова, — неожиданно согласилась врач. — Только не надо маляров. У больных от запахов начинается обострение. Все пациенты будут ходить перепачканные краской. У некоторых пошатнется неустойчивая стабильность при обнаружении изменения среды обитания. — Хорошо, — обрадовался он. — Договорились. Когда мы встретимся? — Его примут в любое время. — Я имел в виду, вы и я, — уточнил, улыбаясь, следователь. — Знаете, возможно, даже раньше, чем вы сами предполагаете. У вас всегда так безвольно опускается нижняя губа? — Что вы хотите сказать? — насторожился Курбатов. — У вас в роду не было душевнобольных или великих математиков? — произнесла врач, привставая и внимательно вглядываясь в лицо Александра. — Ну все, прощайте! — воскликнул он, покидая уютный кабинет. — До свиданья! Курбатов вернулся в Мытищи на улицу Мира. Бросив автомобиль за два квартала, чтобы случайно не попался на глаза профессору, поднялся на третий этаж и нажал грязную кнопку. Звонка не услышал. Тогда толкнул дверь. Она отворилась. К подобным обиталищам он уже привык. Классическое место для совершения бытового преступления. Отличия бывают только в хламе, который обычно тащится с мусорников. У Подметкова обнаружился целый склад бэушных автозапчастей. Прогоревшие глушители, наполовину сточенные тормозные колодки, ржавые амортизаторы. Вокруг стола с низко отпиленными ножками располагалось несколько грязных драных сидений от автомобилей. На одном из них спал человек. Судя по остаткам закуски, употреблялась водка, хлеб, селедочка. Курбатов вынул бутылку водки. Молча откупорил ее. Достал два пластиковых стакана. Вынул из нагрудного кармана плоскую флягу. В один налил из нее воды. В другой водки. Хотел выбрать кресло почище, но показалось, что по нему ползает какая-то живность. Поэтому просто присел на корточки. Постучал костяшкой пальца по столу. Иван встрепенулся и открыл глаза. — Ты кто? — обдав перегаром, задал он привычный вопрос, но было понятно, что интересует его исключительно содержимое стакана. — Твой ангел-хранитель. — Водка? — Водка. — С нечистью не чокаюсь, — произнес Иван, поднося стакан ко рту. — С к-каких это пор ангелы перешли в разряд нечисти? — выпивая воду, поинтересовался Курбатов. — Еще задолго до падения. Тут заходил один знакомый бог. Рассказывал. Ангелы, оказывается, не импотенты. Они просто кастрированные с рождения. И любого можно совратить с пути истинного, стоит только предложить яйца взамен крыльев. И летают они, несчастные, и ищут. — Находят? — Хрен! Вот ты отдашь свои за крылья? — Нет. — Видишь, значит, наш, чертяка! Ну, давай еще по одной. — Знаешь, я тут недавно перечитывал письма Плиния Младшего… — начал втягиваться в разговор с философствующим алкоголиком Курбатов. Ему захотелось блеснуть университетскими познаниями. — Дерьмо. — Что именно? — попросил уточнить Александр. — Да все эти ваши философы, — объяснил Подметков. — Самодостаточный человек не нуждается ни в каких вливаниях извне, кроме вот этого. Нет ни одной мысли, до которой невозможно додуматься самому. — Например, давай определим, что здесь делаю я?

— Без проблем. Хотя этот вопрос имеет две стороны: общефилософский взгляд на вопросы бытия и частный. С точки зрения основного вопроса философии ты просто частица плесени, обладающей неким самосознанием и покрывшей на бесконечно короткий миг одну из планет. Если брать частности, будем вести самодопрос. Значит, так. Я тебя знаю? Нет. А ты меня? Да. Ты мне нужен? Нет. А я тебе? Да. Ты мой собутыльник? Нет. Что тебе с меня надо? Моя квартира или моя память. По вопросам распоряжения жильем я недее—способен. Спрашивай, мент. Но, предупреждаю, у меня склеротические провалы. — Великолепно. Вот мое удостоверение. Старший следователь по особо важным делам. — Курбатов сделал паузу, для того чтобы дать Подметкову переварить информацию. — Я здесь ради вашей безопасности. Мы вышли на банду, орудующую нагло и безжалостно. Они выискивают одиноких, склонных к употреблению спиртного людей. Убивают, чаще всего просто травят или доводят до сердечного приступа конской дозой клофелина. Затем оформляют фальшивые документы и вы—ставляют жилье на продажу. Получают задаток в размере десяти процентов. Причем на одну квартиру могут попасть до пяти покупателей. И исчезают. Когда все выясняется, оказывается, хозяин пропал без вести либо пошел за грибами и объелся мухоморами. У нас есть оперативная информация, что вы их очередная жертва. — Что же делать? — растерялся хозяин квартиры. — Сейчас же отправляйтесь погостить к девушке с романтическим именем Гузаль. А здесь на неделю устраивается засада. Бумага какая-нибудь есть? — Вот, — промычал Иван, предпринимая попытку стащить со стола газету, выполнявшую роль скатерти. — На, возьми, — Курбатов протянул ему лист, вырванный из записной книжки, — пиши: «Я, Подметков Иван Степанович, находясь в здравом уме и трезвой памяти, предоставляю свою квартиру по адресу: улица Мира, восемьдесят семь, квартира двадцать пять, следователю Генеральной прокуратуры Курбатову А. М. для выполнения оперативных мероприятий. Дата. Подпись». Отлично. У вас прекрасный почерк ученика треть—его класса! Это комплимент! Собирайтесь, санитарная карета уже у входа…

Поремский подъехал к аэропорту Шереметьево-2. Зашел в отделение милиции. Стоявший у входа милиционер, скользнув взглядом по лицу со следами побоев, насторожился. Владимир подошел и, предъявив служебное удостоверение, представился. — Слушаю вас, — изменил отношение служитель правопорядка. — Такое дело. В начале мая вам в отделение были сданы две личности со стволом и ножом, хотелось бы узнать, куда их отправили? — тряхнув соломенными волосами, спросил Владимир. Милиционер предложил следовать за ним. — Так. Сейчас, — пробормотал он, сев за стол и начав листать толстый журнал. — Вот. Отпустили. — Как отпустили? — изумился Поремский. — Они предъявили паспорта, из которых следовало, что им по пятнадцать лет. — Что? Им по пятнадцать? Я не ослышался? Ну и дальше? — Писатель от своего заявления тогда отказался. А за ношение огнестрельного и холодного оружия наказание следует с шестнадцати. — Где вещдоки и их паспорта? — спросил Порем—ский. — У нас. Мы сделали запрос по месту жительства для передачи дел в комиссию по делам несовершеннолетних. Пока молчат. — Хорошо. Я все забираю в Генпрокуратуру. Подготовьте передаточную ведомость, — проворчал Владимир. — Но вообще полезно иногда головой думать. Здоровый двадцатилетний жлоб, судя по наколкам, трижды судимый, взят при попытке ограбления с огнестрельным оружием. Предъявляет фальшивую писульку, из которой следует, что он ходит в детский садик. Что делают наши доблестные органы? Ему грозят пальчиком и отпускают под честное слово домой, в углу постоять! А может, вы не так тупы, как кажетесь? В наше время глупость щедро проплачивается. Чтобы не таскаться с уликами по городу весь день, Поремский забежал в Следственное управление Генеральной прокуратуры. После сдачи оружия и паспортов на экспертизу заскочил к Турецкому. — Ну, есть чем обрадовать? — спросил тот. — Скорей есть чем удивить! — ответил, наклонив голову и практически спрятав глаза под неподдающимися прямыми волосами, Поремский. — Судя по документам, им по… пятнадцать лет. — Да брось, у меня дочь тринадцатилетняя. Ты видел. Этих пятнадцатилетних приходится выметать из квартиры каждый день. По развитию как раз на два года и отстают от девок. — Мне кажется, тут нечисто. А у вас есть что? — Да. Взгляни. — Турецкий протянул несколько фотографий. — Это кто? — растерянно спросил Поремский. — Это подозреваемый в деле профессора Волобу—ева. По крайней мере, на портфеле найдены его пальчики. А анализ химического состава ушной серы на руках профессора показал, что она из его ушей. Тем более ухо у парня действительно слегка надорвано. Опять же, несколько волос, прилипших к руке убитого, огненно-рыжего цвета, как у парня. Однако допросить его невозможно. Больной пребывает в состоянии овоща. Его сильно разнесло. Не может говорить, сидит на энтеральном питании. И, похоже, из-за обширнейшего отека подавлен мозг. Сейчас ситуация стабилизировалась. Есть надежда, что, когда полегчает, сознание к нему вернется. — Борисыч, но за ним уже должна начаться охота. Кроме того, едва придя в себя, он попытается сбежать или покончить с собой. — Он переведен в госпиталь МВД. У палаты вы—ставлена охрана. Ребята проинструктированы относительно опасности, — успокоил Турецкий. — И вот что я думаю, может статься, что он останется нашей последней ниточкой к Атаману. Если не выйдет из комы, придется давать заметку с фотографией в желтую прессу и ловить «на живца». — Ну, я полетел как раз общаться с представителями желтой прессы, — вставая, произнес Поремский. — Когда-нибудь открывал газетенку «Соль жизни»? — Нет, а что? — Дрянь редкостная! — раскладывая на столе цветные листы, покрытые обнаженными телами, скривился Владимир. — Наш Елагин же в ней прославился! Комок к горлу подступает. Я, честно говоря, пожалел, что мы вернули орудие труда господину Белобокину. Вот его последнее интервью с начальником кафедры диетологии института Востока. В статье, претендующей на серьезный научный обзор, ученый советует домашним хозяйкам не жарить домашних тараканов в микроволновой печи по той причине, что насекомые просто лопаются и их останки трудно соскребать со стенок. А вот, слушай: «Господин Польский, почитатели экзотической кухни часто жалуются на боли в желудке и ухудшение самочувствия после потребления насекомых неизвестного происхождения». Ответ: «Нашей стране предстоит долгий путь до признания ее цивилизованной. Поверьте, ни в одной восточной культуре не используются такие варварские методы борьбы с домашними животными, как ядохимикаты. Поймите, они не враги нам. Они нас не ненавидят. Тараканы просто попутчики по жизни. А пришедших от соседей рекомендую выдерживать в стеклянной банке с солью две недели для вывода ядов». — Хватит, — поморщился Турецкий. — Отваливай отсюда со своими мерзостями. У меня обед скоро. Поремский покинул кабинет начальника. Вынул телефон и выбрал из памяти номер Елагина. — Да, слушаю, — прозвучал ответ. — Рюрик, у тебя название газеты «Соль жизни» никаких отрицательных эмоций не вызывает? — поинтересовался Поремский. — А то я вынужден нанести туда дружеский визит. Может, надо кого пристрелить? — Володя, встретишь Вербовскую, не убивай ее. Она моя! — усмехнулся Елагин. Поремский вошел в душное, несмотря на вращающиеся на потолке пропеллеры, помещение. Остановился, выискивая знакомое лицо. Редакция газеты «Соль жизни» представляла собой огромный офис, разделенный прозрачными перегородками на звуконепроницаемые отсеки, в которых сидели и неустанно били по клавиатурам наборщицы, верстальщики, корректоры и редакторы. Между ними сновали различного рода менеджеры. Над редакцией возвышалась небольшая надстройка, откуда тянуло запахом хорошего кофе. Там, скрытый за тонированным стеклом, наблюдал за процессом, потягивая чашечку напитка, сам главный редактор и владелец издания господин Иванов. Армянин с азербайджанской фамилией, подписывающийся русским псевдонимом, в редакторы газеты вышел из поваров. Поэтому и издание представляло собой невероятную смесь из острых приправ, экзотических блюд и прочих ингредиентов. И ничего, находились люди, которые это кушали! Разглядев свидетеля, Поремский двинулся по лабиринту проходов. Успешный журналист Белобокин обладал такой роскошью, как персональное рабочее место. Большинство его коллег не имели и этого. Сейчас он работал над статьей о грибах-мутантах, селившихся в человеческой печени и мозге. Статья должна была выйти в вечернем выпуске. А пока получалось не совсем правдоподобно, поэтому он недовольно оторвался от материала. — Вы меня узнаете? — спросил стоявший перед ним высокий молодой человек с копной прямых платиновых волос. — Вы тот юноша, что меня сильно выручил! — вздохнул Белобокин, поняв, что отпираться бессмысленно. Он быстро провернул в голове возможные причины, заставившие прийти молодого человека. Конечно, следовало в аэропорту, когда ему вернули компьютер стоимостью в три тысячи долларов, предложить вознаграждение. Но тогда ста долларов было жалко. Сейчас же за неразглашение он готов был заплатить и тысячу. Дело в том, что ноутбук был редакционный. Придя на следующий день к шефу со следами побоев на лице, журналист рассказал, как его ограбили. Иванов лишь махнул рукой. Он привык к разбитым фотоаппаратам и камерам, перевернутым автомобилям, побитым журналистам. Острота газеты требовала материальных жертв. — О, у вас новый аппарат! — отметил Поремский, разглядывая чудо японской техники. — У меня к вам пара вопросов. Вы тех дебилов ведь встречаете не впервые. Вы их знаете? — В первый раз видел! — испугался Белобокин. — А почему это вас так интересует? — Извините, не представился. Следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры Порем—ский, — произнес Владимир, изучая странную реакцию нервно заерзавшего на стуле Белобокина. — А они дали показания, что вас знают давно. Уже грабили. Предупреждали. Но вы не послушались. — К чему тогда весь этот спектакль? — развел руками Белобокин. — Вы же знаете все. — Спектакль, положим, в нашем случае разыгрывается не мной, а вами. Чего вы боитесь? Чего может бояться журналист? Белобокин вспомнил времена своей голодной, шакальей юности, когда он с такой же сворой циничных подонков конкурирующих изданий несся туда, где пахло свежей кровью. Еще не остыл труп, а репортаж со своей версией был готов. Он врывался в квартиры глядевших безумными глазами родителей и делал снимки жертвы прямо в гробу. Умудрялся скрытой камерой снимать уголовников, выпивающих с депутатами, и загулявших с любовниками звезд. Делалось это, конечно, не в угоду искусству, а исключительно из-за весьма неплохих гонораров. Однажды Белобокина, младшего редактора нищего отдела «краденых новостей», за отсутствием под рукой журналистов высоко оплачиваемого отдела «расследований и криминальной хроники» послали на громкую разборку. Восемь трупов из трех известных криминальных сообществ были изрешечены автоматными очередями. Вот тогда он, сделав несколько снимков, впервые столкнулся с настоящей братвой. Бритый наголо «шкаф» подошел, на секунду задумался: убить или забрать оптику. Белобокин, быстро сообразив, вскрыл фотоаппарат и начал вытаскивать, засвечивая, пленку. Бугай, потеряв интерес, отошел. Белобокин впервые наделал прямо в штаны. Однако, отбежав на несколько метров, присел, выхватил блокнот и принялся покрывать его текстами. Были исписаны даже те страницы, которые планировалось вырвать и хорошенько помять. Репортаж был признан статьей года. После него журналист вознесся. Однако эта странная зависимость осталась. Вот и сейчас при слове «прокуратура» ему срочно потребовалось в туалет. Да еще зазвонил телефон. На проводе был вездесущий шеф: — Что это у тебя за посетитель? — Шеф, — прикрыв рукой трубку, шепнул Белобокин, — следователь, «важняк» из Генпрокуратуры. — Молодец, — похвалил Иванов, — потом ко мне заведи. — Без проблем, — ответил, кладя трубку, журналист. Затем обратился к следователю: — Вы можете гарантировать, что обстоятельства того контакта не станут достоянием гласности? — Боже! Вы тут совсем помешались на компроматах, — вздохнул Владимир. — Все, что вы скажете, будет использовано только с целью задержания особо опасных преступников. Расскажите подробно, где, при каких обстоятельствах и когда вы с нападавшими ранее контактировали? — Полтора месяца назад я зашел в туалет стадиона «Динамо». Ворвались эти двое. Забрали старенький личный ноутбук и пригрозили, чтобы я там больше не появлялся. — Были ли в их облике какие-нибудь особенности? — Да нет. Одеты, как все фанаты «Спартака», — ответил Белобокин. — Часто вы посещали сие заведение до ограбления? — Почти каждый день. — У вас что, диарея? — Вроде того, — оглядываясь, кивнул головой Белобокин. — Я сейчас отбегу. С вами очень хочет побеседовать главный редактор. Это там, видите затемненное стекло? Прошу, ни слова об обстоятельствах нашего знакомства. — Ладно. Не волнуйтесь, — успокоил его Владимир. — Да. Небольшая личная просьба. У вас еще работает такая активная девушка, Юлия Вербовская? — А! — усмехнулся Белобокин. — Она пользуется спросом. Но для вас сделаем. — Мне бы кабинетик отдельный! — высказал пожелание следователь. — Без проблем. Вот там, — указал в сторону нескольких дверей Белобокин, — кабины для переговоров. Подождите пару минут. Она зайдет. Поремский вошел в кабину размерами чуть больше телефонной будки и уселся на один из двух стульев. Через несколько минут дверь отворилась. Вошла чуть настороженная девушка. Из-за скромных размеров кабинета обстановка мгновенно стала интимной. Воздух наполнился всеми оттенками ароматов ее косметики. Владимир скользнул взглядом по огромным карим глазам, чуть заметной россыпи веснушек, остренькому подбородку и задержался на шнуровке в районе декольте. Репортерша, видимо, спешила и теперь глубоко дышала. При каждом вдохе невольно создавалось ощущение, что тесемки лопнут и ее женское естество вырвется наружу… Владимир тряхнул головой, снимая наваждение, и произнес: — Вам сказали, кто я? — Нет, — ответила она. — Я представитель Генеральной прокуратуры. Вот мои документы, — протягивая удостоверение, представился Поремский. — Репортаж со свиньей, в котором все вывернуто наизнанку, — ваша работа? — Да! — по-боевому вспыхнув, ответила девушка. — Не радуйтесь, — ровным тоном продолжил Поремский. — Скандала не будет. Я просто иду сейчас к вашему генеральному и беру его за одно место по результатам финансовой проверки. А в качестве откупного выдвигаю требование об увольнении журналистки Вербовской за непрофессионализм… — Так ведь он же сам приказал! — надув губки, воскликнула Юлия. — И человека указал, которого необходимо подставить! — Спасибо, — откинулся на спинку стула Владимир. — Вы мне очень помогли. О нашем разговоре, естественно, никто не узнает. Можете спокойно идти ковыряться в грязном белье. — Знаете, на вашем месте я бы сильно не задавалась, — успокоившись, произнесла девушка. — Вам по роду службы приходится ковыряться не в меньшем дерьме! — Значит, мы похожи и можем найти общий язык? — спросил Владимир, с трудом отрываясь от бюста и поднимая взгляд на уровень глаз. — Не сомневайтесь, мы его найдем! Владимир поднялся по прорезиненной лестнице с удобными пластиковыми перилами к двери с надписью золотыми буквами: «Главный редактор». Дважды стукнув, отворил дверь. В царящем прохладном полумраке сидел хорошо упитанный, гладко выбритый мужчина. — Садитесь, — предложил Иванов. — Кофе, коньяк? Поремский, отрицательно мотнув головой, утонул в мягком кресле. Редактор, оглядев его, удовлетворенно откинулся назад. — Молодой человек, у меня к вам небольшое предложение. Вы по долгу службы владеете информацией. А мы за ней ведем охоту. Я прекрасно понимаю, что вам ее не на блюдечке приносят. И мне не требуются секретные материалы по ведущемуся следствию. Но есть открытая информация, ценность которой лишь в ее оперативности. А вам лишние деньги не помешают. — И что, многие соглашаются? — А вы посмотрите, кто на месте преступления оказывается раньше? — Ну это милиция, — произнес, понимающе кивнув, Поремский. — А по нашему ведомству у вас в штате кто-то тоже есть? — И даже очень высокие чины, — самодовольно улыбнулся редактор. — Знаете, я недавно в Генеральной прокуратуре. Всех порядков, принятых в столице, не знаю. Пожалуй, посоветуюсь с начальством. — Ни в коем случае! — возразил Иванов. — Во-первых, вам не разрешат. А если и позволят, то львиную долю прибыли заберет себе начальство. Кто стоит над вами? — О, вы владеете информацией относительно нашей иерархии? Фамилия Казанский ни о чем не говорит? — Начальник Следственного управления? Смело идите к нему и беседуйте на эту тему. Больше тридцати процентов гонорара не уступайте, впрочем, мы можем договориться, и я сам буду выплачивать ему. А ваш доход останется покрыт тайной. — Точно? Я ничем не рискую? — Да! С господином Казанским у нас взаимовыгодное сотрудничество уже несколько лет, — быстро затараторил Иванов. — Мы не только получаем от него информацию, но и сами ее поставляем, участвуем в спец—операциях: прикрытие и провокации. — Недавно у нас шумели по поводу одной вашей статьи! Подозреваю, что без согласования с Казанским она не прошла бы. — Вы очень проницательны. Чистой воды заказ! Ну что, по рукам? — Простите, но дальнейший разговор перспектив не имеет. Я пойду, — произнес, вставая, Поремский. — Ну что же, — вздохнул главный редактор, — надеюсь, с Белобокиным вы в хороших отношениях… Поремский вернулся в Генеральную прокуратуру. Турецкого он застал сидящим на углу стола и разговаривающим по местному телефону. Тот кивнул Владимиру на кресло и продолжил: — Ладно. Сам заскочу. Да, еще одна просьба. Три гильзы для отчета нужны Клавдии Сергеевне. На другом конце провода задали вопрос, и Турецкий охотно пояснил: — Участвовала в задержании. Прикрывала меня огнем. А ты не знал? Ну сам занеси. Ей будет приятно. Заверни во что-нибудь и не ори открытым текстом. А так намекни, мол, слышали, как вы отличились на той неделе ночью. Александр Борисович нажал отбой и пояснил: — Идиотизм. Мало того что требуют отчет по каждому выстрелу, так им и гильзы сдай! Представляешь: идет задержание, перестрелка, погоня, и опер, как последний кретин, бросается за гильзой после каждого выстрела! Хорошо, тут у одного дядюшка комендант полигона. Так он всю прокуратуру снабжает! — Борисыч, у меня есть кой-какая информация. Сначала по мелочи. Помнишь, в газетенке Рюрика и всю Генпрокуратуру с нехорошим продуктом мешали? Провокация по заказу Казанского! — Сдается мне, что и все остальное не случайность. Что ж, будем давить гадину твердой рукой Меркулова. А теперь давай о главном. Поремский поделился информацией, добытой у Белобокина. Турецкий немного задумался и произнес: — Фанаты «Спартака» — это странное сообщество со своей иерархией. Если наши друзья вхожи в него, то, думаю, занимают определенное место. Надо внедрять своего человека, но не знаю кого. Ребят много, однако чужака не примут. Необходимо годами тусоваться, чтобы войти в боевую дружину. — Есть у меня один раздолбай, — произнес Поремский. — После моего ухода его тоже из училища выперли. Вовка Мовчан, кликуха у него Зека. — Сидел? — сразу спросил Турецкий. — Сидел, — кивнул Поремский. — Надежный человек? — Абсолютно ненадежный. Принципов никаких. Асоциальный тип. Продает с легкостью Иуды. Меня подставлял запросто. У него словно шило в одном месте. Мужику уже за тридцать, а все скачет, словно чертик. Жить ему, видите ли, скучно. — И ты ему веришь? — Как бы это объяснить? Да. До того момента, пока опасность будет щекотать нервы. — Какая статья? — Ну, там целый букет. Бзик у него на почве футбола. Кроме спортивных газет ничего не читает. Вечно тусуется среди фанатов. Так вот, как-то после матча в Питере стащил мента из оцепления с лошади и скакал, размахивая знаменем «Зенита», по набережным. Ему инкриминировали нападение на должностное лицо при исполнении служебных обязанностей, злостное хулиганство, угон транспорта, жестокое обращение с животными. Отсидел восемь месяцев. Успел нахвататься. Организовал чемпионат между колониями Северо-Запада. Погонялово в блатном мире Футболист. Сейчас живет в Москве. — Ну поехали посмотрим твоего уникума, — заинтересовался Турецкий. …Служебный автомобиль остановился у белой девятиэтажки на углу Панферова и Вавилова. Мовчан жил на шестом этаже. Поэтому следователи, не сговариваясь, проигнорировали лифт. В пролете между третьим и четвертым этажами Турецкий спросил: — Сколько иголок валялось в подъезде? — Шесть. Запах какой-то дряни из второй квартиры. — Надо связаться со Славкой, — сам себе дал задание Турецкий. — Пусть пробьет по базе. Дверь открыла миловидная девушка с огромными глазами. Поремский спросил: — Вы меня не помните? В прошлом году заезжал. — А, Володя из училища? Это вы тогда его из милиции вытащили? — Да-да. Мы к Владимиру. — Заходите, — ответила она. — А Вовы нет. — А где его можно найти? — поинтересовался Турецкий, оглядывая квартиру, напоминавшую спортивную раздевалку. — Где можно найти человека, помешанного на футболе? Представляете? Выходила замуж, думала: «Ну, любит футбол. С кем не бывает. Сходит разок-другой на матч, посмотрит по телику, почитает свой „Спорт-экспресс“. Оказалось, футбол — это диагноз. Патология полнейшая. Вот смотрите. Она распахнула дверь в комнату. Турецкому и Поремскому открылась поистине грандиозная картина. Все стены были увешаны знаменами, шапочками, шарфиками, прочей атрибутикой различных футбольных клубов. В углу были свалены альбомы, где он был сфотографирован со многими известными футболистами. Открытый шкаф являл изобилие спортивной формы. Пол украшали штук двадцать мячей, а с потолка вместо люстры свешивалась бронзовая бутса. — Вообще он же питерский, — стала старательно объяснять жена. — Болеет за «Зенит», но когда играют другие, то надевает униформу команды, за которую решает болеть только по ему одному ведомым признакам. Сегодня он против «Динамо», завтра — за. А это! Она выдвинула ящик стола. Он доверху был набит документами, удостоверяющими, что он журналист, тренер, запасной игрок молодежной сборной… — Фальшивки? — догадался Поремский. — Половина подлинники, — ответила жена. — Здесь только то, что не забрал с собой. — Извините, когда он вернется? — поинтересовался Турецкий.

— Не знаю. Последний раз я очень сильно разозлилась и выгнала его. Ладно, когда просыпаюсь вся в синяках. Ему, видите ли, приснилось, что играл в футбол, и он меня всю испинал. Но позавчера ночью он вскочил с диким криком и схватился за сердце. Я проснулась и, испугавшись, спросила: «Что случилось?» — «Ужасный сон. Сначала мне приснилось, что умер Славка Симаков, потом умерла твоя мать. А затем самое ужасное». Я ору: «Что, не тяни!» — «Зенит» — проиграл». Ну и можно с таким жить? — Да… Ладно, еще раз простите за беспокойство. Мы пойдем. Спускаясь, Турецкий спросил: — А на что он живет? Не похоже, чтобы парень трудился. — Папаша, бывший генерал, хорошо сидит. Гостиницу Дома офицеров приватизировал. Вот и отстегивает сыночку на жизнь. Турецкий взглянул на часы и произнес: — Сегодня матч века. «Зенит» — «Спартак» в девятнадцать. Питерцы — народ крутой. Так что наши друзья там наверняка будут. — Я думаю, мне надо слегка замаскироваться, — предложил Поремский. — Логично. У меня есть в театре Вахтангова хорошая знакомая. Замаскирует, родная мать не узнает. Следователи приехали на Арбат и направились к театру. Вся маскировка заняла пятнадцать минут. Опытная визажистка, взглянув на Поремского, протянула ему черный парик и наложила слой искусственного загара. Выйдя на улицу в новом обличии, Поремский предложил: — Александр Борисович, здесь недалеко Рюрик работает. Пока есть время, давай заскочим на Сивцев Вражек. Может, что прояснилось. Предложение было принято. Они направились к переулку, ведущему к Институту медицинских и биологических препаратов. Зашли в арку. Неожиданно мимо прошли два милиционера, ведя избитого, грязного человека с заломленными назад руками. Из обуви на одной ноге у него был домашний тапочек. Другая шлепала по асфальту беззащитной ступней. Едва они скрылись, Поремский крикнул: — За мной! И понесся по переулкам. Турецкий не отставал. Они взлетели по лестнице на четвертый этаж. Поремский толкнул дверь. Она открылась. Зашли в квартиру. Там никого не было, лишь в беспорядке разбросанные вещи командировочного. Владимир пояснил: — Та самая квартира. Меня здесь обули, когда приехал. Они работают бригадой. Сдают жилье приезжим. Затем, имея комплект ключей и инсценируя мелкую кражу, выманивают человека. Здесь его берут менты и сажают для выяснения личности в кутузку. Когда я вернулся сюда в прошлый раз, то не обнаружил ничего, кроме засады. Еле ушел. Теперь понимаю, как они узнали. — Тогда есть резон подождать, — загорелся Турецкий. — Я на площадку. Ты здесь. Двоим не спрятаться. — Если честно, и одному проблематично, — озираясь, произнес Поремский. — Ну, давай! — выскакивая, пожелал Турецкий. Владимир стал за плотную штору. Дверь распахнулась. Вошли, судя по голосам, трое. Они начали методично просматривать вещи, рассуждая, что из них можно сдать. Ждать больше не было смысла. Поремский резко сорвал штору. Она упала. Обернувшиеся на шум, бандиты увидели высокого спортивного брюнета с лицом, покрытым ровным бронзовым загаром. В руке отливал вороненой сталью пистолет. Красавчик заорал: — Уголовный розыск! Всем на пол! Стоявший у входа член преступной группировки в милицейской форме бросился бежать, но неожиданно влетел обратно в комнату и первым рухнул на пол. Остальные тут же медленно опустились. Милиционер очнулся и изумленно уставился на Владимира: — Я при исполнении. — Уже нет, — произнес Поремский. — Я же говорил тебе, что твоя звезда закатилась. — Постой, я тебя где-то видел. Ах, так это ты? Замаскировался! — узнал его сержант. — Да ты знаешь, что ты в розыске? — Я уже нашелся, — произнес Поремский, показывая корочку. Турецкий, проверив затяжку ремня на руках последнего бандита, вынул телефон: — Алло, Слава? Готовь пузырь… Конечно, за повышение раскрываемости преступлений… записывай адрес и присылай своих орлов. А то у нас времени мало. Дело одно есть… Нет, бутылку с ними не надо. Сам как-нибудь привезешь… К Рюрику они уже не успевали. До начала матча было два часа. Самое подходящее время для друзей. Сев в автомобиль, Поремский с Турецким поехали в сторону стадиона «Динамо». Несмотря на то что на матч их привел исключительно служебный интерес, в кармане у Александра Борисовича лежало два билета на трибуну ВИП. Поэтому стояла задача: максимально быстро найти Мовчана, желательно кого-нибудь из «знакомых» Поремского и потом успеть на свои места. Ведь может же так случиться, что любимая команда именно сегодня будет в звездном ударе и наконец доставит своей игрой истинное удовольствие. И никакой опыт, подсказывающий, что в течение последних десятилетий ничего, кроме разочарования, она не приносила, здесь не советчик. Сначала Поремский увидел одного из своих мучителей по лагерю. Указав на него Турецкому, пошел разыскивать Мовчана. Своего друга он увидел среди шумной разномастной толпы. Тот пытался перекричать всех, споря о прогнозах на матч. Поремский подошел и произнес: — Вова, я Поремский. Не делай удивленное лицо. Пойдем поговорим. Мовчан прекратил спор. Молча вынул пачку сигарет. Затянулся и отошел в сторонку. — Привет, — с интересом произнес Мовчан. — У тебя что, конспиративная встреча? — Вроде того. Минутку подожди. — Набрав номер, спросил: — Борисыч, ты где? — Палатки у выхода из метро в сторону аэровокзала. Вскоре Поремский с Мовчаном присоединились к Турецкому. Он, медленно развернувшись, кивком дал понять направление наблюдения. Скользнув взглядом, Поремский узнал в распивавших водку на поваленном стволе дерева нескольких человек. И произнес, обращаясь к Мовчану: — Вот ту компанию сфотографировал? — Да. — Пойдем пивка пососем. Знакомьтесь. Это мой шеф Александр Борисович, а это Владимир, мой училищный друг. Когда отошли подальше, Мовчан спросил: — Что, банду Антона пасете? — Знаешь их? — спросил Турецкий. — Его бригада всегда на выезде работает, — жуя сорванную травинку, ответил Мовчан. — Большой авторитет. — А войти в доверие слабо? — подмигнул Поремский. — Как два пальца об асфальт, — не моргнув, парировал Мовчан. — У тебя есть проблемы? — поинтересовался Поремский. — Так, по мелочам. У кого их нет. — Помощь нужна? — Сам разберусь, хотя за банду Антона попрошу об одной небольшой услуге. Загранпаспорт получить поможешь. Не могу даже в Польшу на футбол съездить. — Считай, что он у тебя уже в кармане, — ответил Турецкий. — Так, держи на память зажигалку. Здесь на ручке зеркальная накладка. За ней объектив цифрового фотоаппарата. Каждое высекание искры — фото. Можно сделать триста штук. А вот эта клепка — клавиша диктофона. Восемь часов разговора в формате МР-3. И главное, это очень опасно для жизни. — Вот это по мне! Когда еще представится случай немного развлечься и знать, что родное государство все спишет. — Ты это, сильно не увлекайся, — встревожился Поремский. — Знаю я твои выходки!

— Клавочка, — произнес Меркулов, — пригласи-ка ко мне Казанского. Через несколько минут начальник Следственного управления был в кабинете. Он не мигая уставился на стол Меркулова. На нем лежал выпуск газеты «Соль жизни» с фотографией Рюрика. — Вызывали, Константин Дмитриевич? — Ну что, догадываешься, о чем пойдет речь? — Нет, — ответил Казанский. — Представляешь, внезапно открылись все подробности организации этой гнусной провокации, — устало произнес Меркулов. — Мало того что грязью облил талантливого следователя, так еще и всю Генеральную прокуратуру извалял! На ставке, значит, у продажной прессы состоишь? Уволить тебя я не могу, но жизнь отныне меняется кардинально! Распоряжение сдавать мобильный в здании прокуратуры относится и к тебе. Любая отлучка с рабочего места — только с моего личного разрешения. Кстати, где твой личный шофер?.. Молчишь? Я и так знаю. Супругу по магазинам раскатывает. Чтоб сидел в шоферской! Отлучится без моего разрешения — вылетит в две секунды! Прямой городской телефон убираю. Отныне будешь общаться через коммутатор… Когда через полчаса Казанский покинул кабинет Меркулова, Клавдия его не узнала. Начальник Следственного управления постарел лет на пятнадцать. Он попросил у нее валидол и, с удивлением посмотрев на большую таблетку, кинул ее в рот и запил водой… Турецкий оглядел помощников и торжественно произнес: — Сегодня приступаем к операции под кодовым названием «Пиво для Ямпишева». Как прошла подготовка? — Квартира над профессорской в нашем полном распоряжении. Все почтовые ящики подъезда были завалены рекламными плакатами с указаниями полезных служб, — начал доклад Курбатов. — Сам, между прочим, печатал. Наружка доложила, что Чабанов забрал листовку из своего ящика. Мало того, заинтересовавшись, открыл соседний, не запертый, и вынул из него тоже. — Рюрик, как твои успехи? — улыбнувшись, спросил Турецкий. — Я в такое заведение ходил в первый и последний раз! — ответил Елагин. — Что такое? Ты не пользовался успехом? — засмеялся Курбатов. — Сашок, а вид у тебя какой-то неважный, — пришел на выручку Турецкий. — Похоже ты как раз пользовался успехом шикарной женщины, мелькнувшей за рулем фиолетового автомобиля. — Борисыч, — устало вздохнул Курбатов. — Она превратила мою жизнь в какой-то кошмар. Набрасывается среди ночи и терзает до утра. Устал от нее, сил нет. — Так подари ее мне! — предложил Поремский. — Знаешь, Володя, ты будешь смеяться, но я об этом уже думал. Вот только, к сожалению, как дальше жить без нее, не представляю, — вполне серьезно вздохнул Курбатов. — Ладно, мы уходим от плана операции, — произнес Турецкий. — В общем, есть один молодой человек, — продолжил Рюрик. — Считается, что «роковой мужчина». Из-за него, между прочим, попытки суицида бывали. В назначенное время он будет на месте. Курбатов открыл на кухне кран и начал поливать пол. Прошло полчаса. Тур выскочил из квартиры и понесся звонить в дверь квартиры над ним. Ответом было молчание. Поднялся выше. У соседей было сухо. Тогда он спустился обратно. Влетел в свою квартиру и начал лихорадочно набирать номер рабочего телефона своего сожителя. Неожиданно его взгляд упал на появившуюся, пока бегал по этажам, бумажку «Куда звонить в экстренных случаях?». Он набрал номер. Ответивший пьяный слесарь с трудом подбирал слова. Злой Тур буквально прокричал: — Соседи сверху заливают, а дома никого нет! — Ждите, — прозвучал ответ, — уже выехали. — Как выехали? — возмутился художник. — Вы даже адреса не спросили! — Соседи с четвертого этажа сообщили, что прибегал молодой человек со второго. Тур положил трубку. Через несколько минут раздался звонок в дверь. Виктор настороженно спросил: — Кто? — Сантехника вызывали? Приоткрыл дверь. На пороге, сияя розовыми щечками, стоял голубоглазый молодой человек. На нем была практически новая униформа, элегантно обтягивающая фигуру. Невольно залюбовавшись, Тур пропустил его в квартиру. Сантехник произнес: — Это наша вина. Мы летом проверяем повышенным давлением системы отопления. Обычно предупреждаем жильцов, чтоб находились дома и сообщали о протечках. А на этот раз вышла оплошность. В квартире над вами трубу разорвало. Мы уже перекрыли ее. Видите, не капает. Я здесь как представитель страховой компании, лишь для составления протокола о причиненном ущербе. Затем ответственный квартиросъемщик сможет зайти в бухгалтерию и получить компенсацию, либо по его желанию наша бригада проведет ремонт. — Проходите сюда. Вот, смотрите, пострадала одна кухня, — произнес Тур, напряженно внюхиваясь. — Потолок, стены, мебель цела, электрооборудование не пострадало, — пробормотал парень, помечая. — Все, спасибо. Вот ваш экземпляр. Это мой. Черкните подпись. Пока, приятно было иметь с вами дело. — Молодой человек, у меня странное ощущение, что мы с вами уже встречались. Один вопрос можно? — напрягся Тур. — Вы в каком клубе обычно проводите вечера? В двери неожиданно появился неопрятный толстый мужлан, не помещающийся в такой же зеленый комбинезон. Он недовольно произнес: — Ну скоро? У нас еще два вызова. Приятный молодой человек, вынув визитку, обронил ее и, опустив глаза, тихо произнес: — «Голубое сияние». Позвоните после пяти. От наблюдательного Тура не ускользнул неприязненный взгляд толстяка. Он пропустил красавчика мимо себя и грубо закрыл дверь. Затем оба сели в автофургон и уехали. Тур, наклонившись, поднял визитку. Она имела голубой цвет и запах тонких духов. Художник почувствовал, что в его жизни наступают некоторые перемены. Фургон остановился за углом. «Сантехник» вышел уже переодевшимся. К нему подошел Турецкий и произнес: — Ну как? — Какие могут быть вопросы? Вам не понять, но передо мной ему не устоять, как вам перед вульгарной блондинкой! — ответил юноша, рассматривая ногти. — Хорошо, — произнес Турецкий, — сейчас вас отвезут в ваш клуб, но запомните: с семнадцати до двадцати разговаривайте о чем угодно, но разговаривайте. Тур в последнее время страдал от вынужденного одиночества. Раньше он мечтал о минутах, когда его оставляли в покое и появлялась возможность творить. Сейчас же вдохновение его покинуло. Загнанный в ловушку, не знавший, как из нее выбраться, он целыми днями просиживал перед чистым холстом. Ему хотелось нанести на него состояние опустошенности своей души. Но чем больше размышлял над сюжетом, тем сильней понимал, что нетронутость полотна красками как раз и есть та великая идея. Чабанов рассказывал о пластических операциях, о возможности безбедно жить где-нибудь в Португалии, об искуснейших адвокатах. Тур все пропускал мимо. Он стал осознавать, что его ничто в этом мире не держит. Оказывается, люди не просто суетятся, заводя семьи и любовниц, рожая детей, организуя предприятия и банды, начиная бесконечные монографии и съемки сериалов, строя дачи и сажая огороды, они обрастают якорями, которые позволяют сохранять некую стабильность своего положения. Они даже не пытаются искать оправдания своего существования. Просто им нельзя умирать, пока не доделаны все дела. Тур же был абсолютно свободен. Он ничего не был должен никому, даже женщине, его родившей. Однако небольшое приключение несколько его взбодрило. Теперь все мысли были о телефонном звонке. Тур упал в кресло и уставился на часы. Заглянувший в кабинет профессора Чабанова симпатичный молодой человек доложил: — Виталий Игоревич, к вам следователь Генпрокуратуры Курбатов. — Пусть заходит. Александр шумно вошел и с ходу произнес: — Я только на пять минут. Попрощаться. — Версия относительно профессиональной деятельности, надо понимать, отпадает? — обрадовался Чабанов. — Ну, скажем, остается небольшой вопросик. Что же за документы были в том чемоданчике Марка Борисовича? Но, похоже, мы нащупали ниточку. — Что ж, хотелось бы, чтобы справедливость восторжествовала. Буду рад помочь чем могу, — кивнул профессор. — Ну тогда ответьте. Вы не были знакомы с семьей Жбановского? — Несколько раз имел честь общаться с женой по телефону. Однажды видел фотографию. У нас на вечеринки по праздникам многие приходят с женами, но Марк Борисович — никогда. — Да, знаете, как ни позвоню вам домой, все время занято. У вас есть Интернет? — Нет, — ответил Чабанов, меняясь в лице. — Тогда виртуальные свидания отпадают. Одно из двух: либо ваша супруга очень общительный человек, либо сломался аппарат, — быстро произнес Курбатов. — А имя Виктор Тур, конечно, ничего вам не говорит? — Н-нет, — промямлил Чабанов. — Это кто? — Родной племянник. Не удивлюсь, если он лежит где-нибудь в лесу с перерезанным горлом. Ну все, спасибо за помощь. В суде увидимся! — Ч-что? — рассеянно спросил Чабанов. — Знаете, у следователей, как и у патологоанатомов, вырабатывается свой профессионально обусловленный черный юмор. Те, прощаясь, говорят: «До встречи на столе!» Едва Курбатов вышел, профессор бросился к телефону. Естественно, он был занят. Задумчиво послушал короткие гудки. Затем набрал номер местной линии. Через минуту у него в кабинете «морж», кивая головой, выслушивал задание… …«Наружка» зафиксировала, как в восемнадцать пятнадцать в подъезд вошел человек плотного тело—сложения с бритой головой и моржовыми усами. Он раскрыл чемоданчик и собрал из деталей, находившихся в нем, небольшую стремянку. Встав на нее, снял крышку распределительного телефонного щитка. Подсоединил двумя «крокодилами» телефонную трубку и принялся подслушивать чужой разговор. Через полчаса он понесся в сторону института. Чабанов выслушал эмоциональный доклад своего помощника. Отпустил его. Сам же стал, ломая руки, наматывать километры по кабинету. Подошел к столу, набрал московский номер и произнес: — Пятьдесят второй. Жду звонка тринадцатого. Положил трубку, неуверенно полез в карман. Вынул монетку и бросил. Поймал, но смотреть не стал, так как заверещал мобильный телефон. В этот момент он принял решение. — Привет, Виталий Игоревич, какие срочные дела заставили вас вырвать меня из кабинета, заметьте, замминистра? — Здравствуйте Ан… извините, Маркиз. Дело вот в чем. Дней пять назад прибежал ко мне весь взмыленный Тур. Сообщил, что его ищет прокуратура, друзья-кредиторы и киллеры. Попросил убежища. — Так он у тебя? — удивился человек, названный Маркизом. — Да. — Сейчас он сидит у тебя в квартире? — Да. И я этого опасаюсь. Каждый день доставляю ему очередную дозу наркотиков, которую беру у разных подозрительных типов. Боюсь, не выдержит парень ломки. Расколется. — Не волнуйся. Скоро его мучениям придет конец. Мы с ног сбились. А он вот, под боком. — Жалко парня. — Жалко, — согласился Маркиз. — Но он сам судьбу свою выбрал. — Можно не в моем доме? — попросил Чабанов. — Конечно. Ключи от квартиры завтра оставишь в почтовом ящике. Когда вернешься, обнаружишь их на месте. А вашего гения увезет «скорая» прямо на кладбище… Когда таинственный незнакомец сообщил, что больше не может продолжать беседу, Тур даже всплакнул. Четыре часа разговоров о живописи, истории, человеческих отношениях пролетели незаметно. Виктора сильно удивило бы интеллектуальное развитие сантехника, если бы тот не сообщил, что просто подрабатывает, пока учится в аспирантуре. Едва Тур успел распрощаться, как щелкнул замок и вошел Чабанов. Профессор развалился в кресле и якобы случайно положил руку на телефон. Трубка оказалась горячей. Наступило утро. Наконец настал момент истины. Турецкий, едва профессор покинул жилище, вынул ключи из почтового ящика и открыл дверь. Вошел в квартиру. Тур спал. Александр Борисович подвинул кресло к кровати и произнес: — Господин Тур, вставайте, а то можно проспать свою смерть. Виктор проснулся и, испугавшись, прижал подушку к животу. — Вы кто? — робко спросил он. — Я тот, кого вы должны хотеть видеть сильней всего. Старший следователь Генеральной прокуратуры. И знаете? Моя фамилия включет вашу. Турецкий. Мне надо услышать все, что вы знаете об убийстве академика Жбановского. — Во-первых, без своего адвоката я ничего рассказывать не намерен. Во-вторых, я уже все, что знал, рассказал следователю. В-третьих, подозреваю, что ваше проникновение в частное жилье не санкционировано, и прошу предъявить ордер на обыск и постановление на арест. — Ну эти формальности мы можем оформить прямо в вашем присутствии. Вы же знаете, что стоит в наше время иметь с собой несколько чистых бланков с подписью и печатью. Но мы не станем этого делать, просто уйдем и все. Однако прежде прошу прослушать эту запись. Она поможет объяснить причины нашего визита. Дверь я, между прочим, открыл личными ключами профессора, — произнес Турецкий, бросая ключи и нажимая воспроизведение на миниатюрном магнитофоне. Побледнев, Тур взял связку со знакомым брелком в руки и прослушал разговор Чабанова и Маркиза. Затем произнес: — У меня нет шансов? — Вы стоите на распутье. Три дороги: в тюрьму, в психиатрическую лечебницу, в могилу. — Я выбираю тюрьму. Заберите меня. Я готов все рассказать. Убийство заказал… В этот момент звякнуло стекло. Тур свалился набок с аккуратным пулевым отверстием во лбу. Турецкий бросился на пол и скатился к батарее. Однако выстрелов больше не последовало. Он выскочил из дома. Ребята из «наружки» уже карабкались по пожарной лестнице на крышу пятиэтажки, стоявшей метрах в ста пятидесяти. Турецкий поднялся за ними. Увиденного было достаточно для того, чтобы понять, что снайпер дежурил не один час. Бычки от выкуренных сигарет были аккуратно, словно солдатики, выстроены вдоль стены. На плоской крыше лежало орудие убийства, ватный матрац и армейская плащ-накидка. Турецкий укоризненно обвел взглядом «лучших» агентов. Они допустили явный промах в своей работе. Как бы оправдываясь, один из них произнес: — Либо профессионал высокого ранга, либо дилетант. На крышу взобрался Елагин. Турецкий скомандовал: — Всем отойти подальше. Рюрик, крадучись, проскользнул по залитому смолой рубероиду. Дошел до отброшенного люка с вскрытым замком, присел и задал вопрос: — Кто поднимался по этому стояку? — Я и Дмитрий, — ответил один из сыщиков. — Кто вам попался по пути? — вновь спросил Елагин. — Никого. Только мальчишка. Такой, лет десяти, в шортиках и с кляссером. — Да, — подтвердил второй, — такой щупленький, в огромных очках и с альбомом для марок. Мы его еще спросили, не видел ли кого? Ответил, что нет. Ну, решили мальца не пугать. Все-таки киллер не маньяк. Рюрик повернулся к Турецкому и произнес: — Замок был открыт заранее отмычкой. Киллер поджидал жертву с вечера. Трижды мочился, прямо здесь, не вставая. Лишь переворачиваясь на бок. Ему ничего не мешало произвести выстрел раньше. Однако он дождался сигнала. Дальше, рост его примерно метр сорок. Вот вмятина от локтя, а здесь выбито коленями. Возраст: лет тринадцать-четырнадцать. Приклад у винтовки спилен. Прицел в самом нижнем положении. Шортики и очки с увеличенными диоптриями обычно вызывают чувство безопасности и участия, как шмыганье носом, неуклюжая сутулость и прыжки через две ступеньки. Прыгал через две? — Да, — ошарашенно произнес Дмитрий, — я еще подумал: «Не по погоде короткие штанишки, застудится малец. И коленки посиневшие».

Турецкий внезапно ринулся к люку. Когда на уровне крыши осталась одна голова, распорядился: — Вызывайте криминалистов. Елагин, за мной! По дороге подхватив Поремского, вскочили в автомобиль Курбатова. Турецкий скомандовал: — В институт. — За профессором? — обрадовался Курбатов. — Что-то мне подсказывает, что на поиски его тела, — ответил Турецкий. Интуиция не подвела. Вахтерша показала, что в институте Чабанов так и не появлялся. Курбатов на мгновение задумался и произнес: — Секундочку. Бросился по лестнице наверх и вскоре вернулся, волоча жалкую, оплывшую пародию на моржа с лысой головой, украшенной длинными хохляцкими усами. Ткнул его легонько в район явно увеличенной печени и произнес: — Мы все поняли и осознали. Мы желаем сотрудничать со следствием и совсем не хотим в Бутырку. Мы боимся, что там нас опустят. «Морж» выдавил: — Да. — Дорогу, которой профессор ходил на работу, знаешь? — спросил Турецкий. — Да. — Веди, Сусанин. «Морж» уверенно засеменил между домами. Обошел утонувшую в неухоженных зарослях котельную и ринулся было через дорогу. Однако Елагин вдруг закричал: — Стоп машина! Все остановились. Он пробормотал: — Я бы спрятал здесь. Вдоль забора между кустами сирени и кленами располагались разнокалиберные гаражи. Рюрик полез в непролазные заросли. Недовольно выбрался. Затем подошел к углу забора котельной, который огибала тропинка. Присел. Привыкшие к его методу работы следователи терпеливо ждали. Курбатов посмотрел на часы. Уже почти два. Дашка должна была наконец проснуться. Он вынул телефон и, набрав свой домашний номер, произнес: — Алло. Это я. — Привет, — ответила Дашка. — Что звонишь? — Да вот, собираюсь пригласить тебя на ужин. — Наверное, что-то случилось? — предположила девушка. — Кто-то умер? Рюрик поднял кверху палец. — Ой, подожди минутку, — произнес Курбатов. Елагин начал рассуждать вслух. А это говорило о том, что он уже все знает и лишь пытается логически объяснить то, что увидел в подсознании: — Самое удобное место для засады здесь! Метод известен: один отвлекает, другой бьет. Следов крови нет. Значит, скорей всего оглушили. А вот здесь волокли тело. Это следы от ног. И травка примята двумя полосками. Неожиданно после минуты молчания в трубке раздался голос: — Ну ты где? Ты не умер? А, я догадалась! Мы идем на твои похороны!.. Курбатов раздраженно нажал отбой и произнес: — Похоже, что в этой «ракушке»? — На ней, — прошептал Рюрик. — Ну-ка, — попросил Турецкий Владимира, немедленно подставившего руки замком, и взобрался на соседний гараж. С высоты ему открылась ужасная картина. Обез—главленное тело Чабанова лежало на крыше «ракушки». Голова была аккуратно установлена на груди. Веки со вставленными спичками широко открывали казавшиеся удивленными глаза. Позади уже стояли помощники. Снизу, пыхтя, пытался влезть любимец профессора. Турецкий одобрительно кивнул, и Поремский с Курбатовым буквально выдернули того на крышу. «Морж» встал и остолбенел. От него сильно запахло потом. Лысина посинела, как в промозглую погоду, и покрылась крупными каплями. С кончиков усов потекли тонкие струйки. Турецкий, обращаясь к нему, заорал: — Что ты знаешь? Быстро! — В партиях с игрушками «Поймай рыбку» он отправлял в район Персидского залива системы наведения тактических ракет и управляемых бомб. А больше я ничего не знаю, — произнес «морж», присаживаясь на колени. — Выполнял мелкие поручения. — Иди в кабинет, ни с кем не разговаривая, и запиши на бумаге все, что тебе когда-либо поручали! — скомандовал Турецкий. Затем вынул телефон. Набрал знакомый номер и произнес: — Слава, как проверка? — В общем, так. Живет, как в том фильме, одинокая бабулька. Однако у нее то ли еще телефон есть, то ли мобильник, непонятно на кого зарегистрированный. Короче, звонка со своего аппарата она не совершала. А твоему профессору звонил неизвестный с городского автомата где-то в районе Нового Арбата. — Под наблюдение ее брали? — Зачем? — Тогда вышли наряд. У меня нехорошее предчувствие. Похоже, волк следы заметает. Режет всех свидетелей. Вскоре выяснилось, что и здесь Турецкий не заблуждался. Соседи показали, что старушка умерла сегодня утром от сердечного приступа.

Скорый поезд 238 Москва — Новороссийск отходил от Казанского вокзала в 14.38. Елена Степашкина на южном направлении работала уже шесть лет. За это время повидала много, и не было проблемы, с которой она не могла бы справиться. Это неискушенному человеку кажется, что он едет в полнейшем хаосе из вечной чехарды сходов, подсадок и бесконечных передвижений пассажиров. На самом деле все всегда под контролем. Проводница безошибочно определяла, сколько взять с человека за передачку родственникам, за какую сумму и где можно провести левого пассажира. Одному достаточно третьей полки, другому придется уступать свое место. Она видела насквозь вагонных воров, гастролирующие бригады карточных кидал, безошибочно определяла представителей всяческих комиссий и проверок. Под Ростовом к ней неизменно подсаживался не—определенного возраста подтянутый мужчина с загорелой лысиной. Сначала она запиралась с ним в своем купе на некоторое время. Затем устраивала на свободное место в вагоне. С чувством превосходства разъясняла напарнице, как надо жить: — У меня всегда были и муж, и любовник, и деньги! Напарница же, напротив, была дура дурой. Ничего этого не имела никогда. Науку же постигать упорно не желала. — Пойми, с таким отношением к жизни ты никогда не поднимешься выше разноса белья и мытья туалетов. Но, видимо, это была ее судьба. Между тем пассажир оказывался довольно общительным. Быстро заводил знакомство. Иногда играл в карты, иногда просто рассказывал анекдоты и байки, а бывало, ложился спать и вдруг, неожиданно соскакивая, исчезал. Самое интересное, транспортная милиция ее ни разу по этому поводу не терзала. Не было случая, чтобы пассажиры, оставшиеся без крупной суммы, заявляли в органы. И было это заслугой Елены. Она с выработавшимся годами профессиональным подходом чувствовала, где едут деньги и, главное, насколько они чисты. Елена никогда бы не позволила обобрать работягу, копившего на отпуск для семьи. Но бомбануть торгаша, спекулянта, банкира казалось почти святым делом. Впрочем, это не мешало ей быть женщиной религиозной и богобоязненной. В церковь ходила с чистой совестью, ставя Богу свечки: за здравие мужа, любовника и неплохие левые деньги. В этот день было суждено случиться событию, за—ставившему не только полагаться на судьбу, а еще перед планированием рейса покупать футбольные газеты, внимательно изучая расписание и географию матчей. Степашкина прохаживалась по пустому, вымытому в депо вагону. Она с наслаждением втягивала пахнущий жженым эбонитом вокзальный воздух. Сейчас начнется самое интересное. Появятся новые люди. Поедут отдыхать к морю болтливые студенты, мамаши с испорченными фигурами и нервами, вечно пытающиеся пасти своих отпрысков, бесстыдные любовники и почтившие за благо достать в сезон отпусков билет на верхнюю боковушку в плацкарте работяги. Поэтому, когда неожиданно вагон наполнился орущими странные речевки, одетыми в одинаковую красно-белую униформу молодыми людьми, Елена растерялась. Она предприняла попытку стать грудью на пути пьяных фанатов. Но была буквально сметена стихийным потоком. Пока воевала у входной двери, красно-белые наполняли вагон через окна. Это напоминало какой-то кошмарный фильм. Она металась по проходу. Пыталась найти пассажиров с билетами, но они были у мифических старших групп, отыскать которых было невозможно. Вскоре оказалось, что их очень много. Их было раза в три больше, чем могло поместиться в вагон. И в какой-то момент они, сами это осознав, стали на ее сторону, выталкивая своих соратников. Это был какой-то кошмар. Стоило ей отвернуться, как тут же какой-нибудь мелкий бросался на пол, под нижнюю боковую полку, и маскировался рюкзаком. Туалеты неожиданно оказались вскрытыми, и из них было выдворено по пять-шесть человек. Фанаты были везде. Они беспрерывно сновали вверх-вниз и взад-вперед. Они лезли на третьи полки, под нижние, холодильник в полу уместил троих. Провожающие смешались с отъезжающими. Все пошло кругом. Проводница начала задыхаться от сильнейшего перегарного воздуха, от криков раскалывалась голова. Вдобавок исчезла напарница. Елена попыталась ее разыскать, но тщетно. Гневно отодвинула дверь своего купе — Милетеева билась в истерике. — Ты чего? Работать надо! — выволакивая ее, за—орала проводница. — У меня голова болит! Я больше не могу все это выносить! — орала помощница. — Они меня всю облапали! — Ой, господи! Блин, бабе под сорок, она девочку из себя строит! Быстро вскочила! Метлу в руки и гони их отсюда! Степашкина схватила ее буквально в охапку и вы—швырнула в проход. Достала ключи, чтоб закрыть дверь, но неожиданно замерла. Приоткрыв дверь, вошла в купе. Резко подняла сиденье. На стопках свежевыстиранных полотенец лежал парень. Она бы могла понять, если бы он быстренько бросился наутек, если б заплакал и попытался попроситься довести его бесплатно, потому что жить без футбола не может, а денег нет. Парень просто лежал и тупо смотрел. Она схватила его за руку и потащила. Он молча сопротивлялся, но был вытолкнут из вагона под одобрительные возгласы своих же дружков. Тут же смешался с толпой и растворился в ней. Они так интенсивно передвигались, что вскоре Елене надоело бороться с превосходящими силами противника. Махнув рукой, проводница вышла из вагона и закурила. В конце концов все образуется и утрясется. Больше, чем предъявят билетов, не проедет. А на зайца можно и милицию натравить. Однако колоброжение продолжилось и после того, как поезд тронулся. Фанаты постоянно перемещались в пространстве. Менялись местами, бегали из вагона в вагон. Они выскакивали на каждой остановке и, размахивая флагами, скандировали лозунги относительно непобедимости древнеримского гладиатора, выжирая невероятное количество водки. Бутылки катались по всему вагону. Елена, безнадежно запершись в своем купе с напарницей и электриком состава, откупорила бутылку «Гжелки». Когда водка кончилась, проводница почувствовала себя гораздо уверенней. Она вышла в коридор и громогласно произнесла: — Если старший с билетами не появится у меня через пятнадцать минут, в Рязани все будут сняты ОМОНом как безбилетники. Повернулась и ушла. Вскоре раздался стук в ее дверь. Явились два громилы с бритыми головами. Один из них достал пачку билетов и бросил на стол. Степашкина, быстро оценив, что их вполовину меньше, чем пассажиров, потянулась было к проездным документам, но из пакета извлеклась бутылка водки и банка икры. Все это было взгромождено на стопку билетов. — Я думаю, мы сможем договориться! — обаятельно улыбнувшись, произнес парламентер. — За все будет заплачено. Мы едем до Ростова. — А как же пассажиры? — начала торговаться Елена. — Они же будут жаловаться! — Вот их мы берем на себя, — мрачно произнес второй. — Ни одна сука пикнуть не посмеет. — Тогда вы здесь до первой жалобы! — выдвинула условие проводница. — Обсудим финансовую сторону. Чек, наливай. Мадам, с вас закусь. Елена небрежно бросила банку с икрой в шкафчик и извлекла из него шмат подтаявшего сала и буханку бородинского хлеба. На югах почему-то не пекут черного. И она всегда закупала его впрок. Когда проводница вышла в тамбур покурить с симпатичным молодым человеком, она уже относилась к этим придуркам более терпимо. Конечно, возлюбить их было невозможно, но ненавидеть тихо можно было. Догадливый Антон быстро понял, кто в доме хозяин. Он предложил хорошую сумму наедине, причем показывать ее подруге было совсем не обязательно. Елена тоже сообразила, что делиться с дурой придется по минимуму. Но главное творилось сейчас в жизни Милетеевой. Пьяный Чек сдуру захотел женщину, но он не мог знать, что баба, годившаяся ему в матери, уже два года не видела мужика. Даже стук колес, истошные вопли болельщиков и плотно закрытая дверь не могли заглушить ритмичного скрипа, перемежаемого невероятными стонами. До самого Ростова купе так ни разу и не открылось. Степашкина прошлась по вагону. Скучковавшиеся фанаты отчаянно спорили на футбольные темы. Некоторые, напившись до бессознательного состояния, валялись где придется. Обычные пассажиры, собравшись в конце вагона, смотрели на все затравленными глазами. Антон знал свое дело. Около часу ночи поезд остановился на небольшой станции Мичуринец на пять минут. Несколько бодрствующих болельщиков, схватив знамена и шарфики, выскочили на перрон и начали орать: — «Спартак» — чемпион! «Спартак» — чемпион! В России нет еще пока команды лучше «Спартака»! Московский «Спартак»! Московский «Спартак»! Впереди, через несколько вагонов, другая группа так же орала подобные речевки. Неожиданно эта группа бросилась к стоявшему напротив них памятнику. Фанаты изобразили нечто типа пирамиды, и напоминавший движениями обезьяну человек быстро вскарабкался на постамент. Поезд тронулся. Болельщики быстро покинули перрон. Лишь оставшийся наедине с памятником продолжал возиться. Наконец он соскользнул с постамента и успел заскочить в вагон Степашкиной. Он был узнан и принят на ура. — Зека! Ну ты ваще! Давай к нам! — восторженно вопили придурки. На привокзальной площади, ко всеобщему восторгу, оставался памятник Ленину, одетый в футболку с надписью крупными буквами «СПАРТАК». Вокруг шеи заботливо был накручен красно-белый шарфик. На ногах красовались красные спортивные трусы. — Ты трусы-то как одел? — недоумевали свидетели. — Антон, видал? — орали пацаны, волоча героя с собой. — Зека с нами. Видал, что выкинул! — Пойдем, Зека, покалякаем! — предложил Антон. Они уединились. Заочно уже были наслышаны друг о друге. Антон налил в пластиковый стакан водки. Мовчан выпил ее одним глотком. Антон одобрительно мотнул головой и сделал то же самое. Они внимательно посмотрели в глаза друг другу и поняли, что прошли одну школу. — Погонялово? — Футболист. — Слыхал. А я — Мерин. — Боец? На что Антон снял майку и обнажил торс. На левой стороне груди был выколот Арнольд Шварценеггер в роли Терминатора в тот момент, когда тот был наполовину человеком, но уже с торчащими металлоконструкциями. Все стало понятно. Перед Мовчаном стоял исполнитель приговоров. Зеке не понадобилось никаких усилий для естественного вливания в группировку. Он давно был среди фанатов в большом авторитете. — Пять лет работаю на выезде, — хвастливо за—явил паренек лет четырнадцати. — Тебя как зовут? — Сом. — Не слышал, — произнес Зека. — Вот как Антона мочили в девяносто пятом, помню. В девяносто пятом был Киев! — Да, было дело. У меня девять шрамов от блях хохлятских на голове осталось. Почти год ничего не соображал, — кивнул довольный Антон. — Так я тогда в садик ходил, — протянул Сом. — Да ладно, — улыбнулся Антон. — Сомик — славный боец. Мы его вперед посылаем. — Ребят, выпить есть? — раздался тонкий голосок. — Ты кто? — повернул голову Антон. — Я Юлька. — Ты где была? — поинтересовался кто-то из сидевших на полке. — А меня Треня везет. — Первый раз на выезде? — Первый. — Налейте девке! — распорядился Антон. — Юлька, а сколько тебе лет? — Скоро тринадцать. — Месячные есть? — Нет еще. — Так. Братва, Юлька — наш человек. Кто не понял? Все поняли. — Антон обратился к девочке, но так, чтоб слышали все: — Можешь не бояться, кто захочет тебя трахнуть, пускай сначала попробует меня. До Ростова-папы доехали без особых эксцессов. Слегка набили морду одному лоху, пытавшемуся возмутиться тем, что не спавшей сутки женщине стало плохо с сердцем после увиденного. Да еще Антон, «сойдя с рельс», выбил ногой окно в туалете. Встреча была организована по всем правилам. У каждого вагона стоял наряд милиции. Фанатов постарались организовать и предложили занимать места в специально подогнанных автобусах. Затем с мигалками прокатили по городу. Зрелище колонны с развевающимися из окон красно-белыми стягами было действительно потрясающим. Видимо, власти основательно готовились. Затем их выгрузили в специально приготовленном закрытом отстойнике. Устроили настоящий обыск. Заставляли раздеваться до трусов. Впрочем, и их необходимо было приспустить, чтобы продемонстрировать полную безопасность. Все металлические предметы, включая часы, очки, ручки, зажигалки и деньги, сваливались в кучу на стол. С собой разрешалось брать документы и деньги. Мовчан подошел к Юльке и сунул ей свою «зажигалку». — Тебя обыскивать не станут. Я с ней не расстаюсь никогда. — Память о девушке? — спросила она, слегка прищурившись. — Да, — кивнул Мовчан. — С тебя история. Кроме Юльки в сторонке толпилось еще несколько девчонок. Она стояла первой. Наглый почти двухметровый сержант подошел и, ткнув дубинкой произнес: — А тебе шо? Не ясно? Раздягайся. — Я — девочка, — ответила Юлька. — Заодно и проверим! — заржал сержант. Толпившиеся подростки, похабно ухмыляясь, ожидали стрип-шоу со своими боевыми подругами. В моральном отношении они все же представляли не лучшую часть населения. — Девчонку оставь! — раздался голос Зеки. — Шо? — У тебя плохо со слухом, козел? Может, ты меня проверишь? — добавил Антон, снимая футболку. На накачанном теле синела наколка. То, что ростовские милиционеры все из дворовой шпаны, было видно даже по их повадкам. Сержант, невольно почувствовав уважение, сплюнул и жестом дал команду пропустить девок. После обыска спартаковцев, как скот, под свист загнали на трибуну. «Спартак» победил один — ноль. А это означало одно — драки не избежать. Менты в провинциальных городах быстро привыкают к безнаказанности. Оцепление жаждало боя, быть может, сильней, чем толпа, от которой они должны были защищать. Стражи порядка решили выместить гнев за поражение любимой команды на болельщиках. На выходе со стадиона их ждал строй. Фанатам «Спартака» пришлось проходить сквозь шеренгу со снятыми по этому поводу ремнями. О том, чтобы вернуть вещи, не могло идти и речи. Слегка потрепанных спартаковцев отдали на растерзание местным. «Деревенские» бросились в атаку первыми. Но они не знали, что такое боевой отряд гастролеров, у которых несколько лет выездов. Равных спартаковским бойцам просто не было. Здесь дерется не каждый за себя, а страхует соседа. Провинциальной шпане не понять, что такое стратегия и тактика уличного боя. Маленький бесстрашный отряд смело выступал против любого количества противника и, нанося серьезный урон, отделывался лишь легкими потерями. Это было равносильно атаке греческой фаланги против неорганизованной толпы варваров. Победа всегда была за более продвинутой стороной. Вскоре грозные с виду ростовчане были повержены и рассеяны. Тогда в дело ввязалась тяжелая пехота. В принципе, сценарий был практически везде один. Хулиганы и милиция всегда объединялись против общего врага. Поэтому спартаковцы готовились к этому повороту. Кроме того, бой с милицией и был самым кульминационным моментом. Закончилось тем, что фанатов развезли по нескольким отделениям милиции. Затем мелкими партиями вывозили на вокзал и сажали на поезда, следующие в Москву. Мовчан, помня о задании, умудрился попасть за решетку с Сомом, Юлькой, Треней и еще несколькими ребятами. На скамейке бредил Антон. Наконец их погрузили в автобус и отвезли на вокзал. Начальник специально выделенного наряда проследил, чтобы все взяли билеты и сели в поезд. До отправления оставалось десять минут. Сплюнув, Сом произнес: — Самые поганые менты. — Ты еще не бодался с хохляцкими, — возразил Треня. — А ментовка не самая поганая? — спросил Сом. — Ментовку было бы чем, взорвал бы, — вздохнул Зека. — А у меня есть взрыв-пакет, — неожиданно произнесла Юля. План у Мовчана созрел моментально. Он подбежал к урне и вытащил из нее бумажный литровый пакет из-под молока. Затем, оставив Антона, не приходящего в себя, на попечение Юльки, выскочил из вагона вместе с Сомом и Треней. Исчезнув, вернулся с сильно потяжелевшим пакетом и рулоном скотча. Аккуратно воткнул в середину взрыв-пакет и обмотал скотчем. — Что там? — спросила Юлька. — Ну, конечно, дерьмо! — закатился смехом Мовчан. Скинувшись на тачку, втроем подъехали к шестьдесят седьмому отделению. Водитель с Треней остались ждать. Зека с Сомом подошли к раскрытым настежь окнам. Зека подпалил фитиль. И стал ждать. — Кидай! — закричал Сом. — Рано. — Все, кидай! — Рано. — Смотри, уже догорает, сейчас в руках рванет. Я побежал. Наконец бомба влетела в открытое окно. Взрыв раздался до того, как она приземлилась. Зека с Сомом подбежали к не выключавшему двигателя такси. Поезд в Новочеркасске делал остановку на две минуты. Этого времени хватило, чтобы подобрать троих отставших молодых людей в мятых и грязных красно-белых футболках.

Курбатов, помня о предстоящем походе в ресторанчик, летел к дому в приподнятом настроении. Несмотря на то что зрелище профессора без головы несколько испортило настроение, на аппетите это не сказывалось. Он предвкушал двойное удовольствие от еды и любви. Однако едва открыл дверь, весь подъем куда-то улетучился. В доме творился полнейший бардак. Дашка не только не вымыла посуду, но и не удосужилась застелить постель. Сама же могла мыться через каждые два часа. Вот и сейчас раздавался шум воды из ванной. Курбатов терпеть не мог беспорядка. Он вздохнул, подошел к раковине. «Никакой труд не может унизить человеческое достоинство», — произнес Александр, с ненавистью нанося средство для мытья посуды на губку. Нога во что-то уперлась. Он заглянул под раковину. Там стояло переполненное мусорное ведро. Над ним парили мошки. Он включил воду: «Пусть ей будет стыдно». Наконец душ смолк. Через пару минут в комнате появилась разъяренная Дашка. Она тут же набросилась на него: — Ты что, это специально делал? — Что? — Краны крутил на кухне.