— А тут и думать нечего, — немедленно отозвался Кузьмин. — Ночной клуб геев.

— Вон как? А тут, я смотрю, прямо целая картотека. Сереж, глянь ты. И вы, Витя. А еще дискет навалом! Ого! Крупная рыбка попалась! Надо Грязнову немедленно сообщить… Витя, вам необходимо проветриться, вы все время кашляете, забирайте-ка эту всю кипу и тащите наверх.

И когда Кузьмин, сложив все материалы, указанные Мариной, в пластиковый пакет, вышел, она тыльными сторонами пальцев осторожно поправила волосы и посмотрела на Климова:

— Ну как, мой дорогой? Я, кажется, пришлась ко двору?

— По-моему, даже слишком, — делая вид, что сердится, ответил он.

— Мой милый, я терпеть не могу ревности, заруби на носу. Лучше поцелуй, а то я долго быть с тобой рядом просто так не могу… — И после затяжного, как парашютный прыжок, поцелуя, от которого у нее закружилась голова — естественно, не от пыли же и духоты! — она, обеими руками обняв его за шею, спросила: — Докладывай быстро, зачем тебя твой Турецкий задержал? И почему ты вышел такой растерянный? Гадость про меня сказал?

— Да ты чего? Наоборот. Показал мне кулак и сказал, что убьет, если я тебя когда-нибудь обижу. И они решили со Славой, что Бог меня почему-то в темечко поцеловал. Это как понимать надо?

— А вот так и понимать, — она приникла лицом к его груди, — что повезло нам с тобой, и они это увидели… Да, Сереженька, теперь я могу сказать, что ты действительно попал в достойную компанию. Все свои подозрения снимаю. Но давай быстрей работать. Я тут с тобой ночевать не собираюсь…

— Я тоже, можешь быть уверена. И вообще, я думаю сейчас о том, как бы поскорее услышать пьянящий скрип твоей кровати.

— Ка-акой на-ахал! — Марина сделала огромные глаза. — Он еще и беллетрист! Лучше бы о своем деле думал, хулиган этакий!..

Климов радостно топорщил усы, он был очень доволен.

А через полчаса Мариной была сделана следующая находка.

В соседней, пухлой связке бумаг, перевязанных нейлоновой бечевкой, которую, естественно, развязала Марина, чтобы посмотреть, о чем идет речь, была собрана личная переписка Леонида с его, можно сказать, поклонниками и поклонницами, просто телезрителями. Чисто деловых писем тут, похоже, не было. Аккуратист Леня к каждому письму с конвертом прикреплял степлером листок с копией своего ответа. Марине стало интересно, что он отвечал. Она посмотрела один ответ, другой, третий… Они хоть и были короткими, но не формальными отписками. Леня, видимо, отвечал по существу. А некоторые письма, вероятно, касались каких-то сугубо личных вопросов, потому что Морозов просто благодарил своих корреспондентов. Вообще, интересно было бы теперь почитать эту переписку, наверняка в ней есть масса любопытного.

Марина вскользь пожалела, что ей, скорее всего, не придется этого делать — и не только из-за времени, а потому, что она все же испытывала какое-то неудобство перед Леней. Наверное, не самый лучший вариант после смерти человека копаться в его белье — чистом, грязном — это уже не играло ни малейшей, тем более решающей, роли. Подобное вмешательство само по себе некрасиво…

Размышляя так, Марина продолжала переворачивать письма с ответами, глядя уже чисто механически: «Благодарю Вас…», «Приму к сведению…», «Весьма признателен…», «Спасибо, уважаемая…», «К сожалению, дорогая…»…

«Что это за дорогая?» — словно пробудилась Марина. Пробежала глазами написанное круглым ученическим почерком письмо на листке из тетради в клеточку и засмеялась.

— Ты что? — обратил внимание Сергей.

— Школьница… в любви ему объясняется… Как мило, господи!..

— А он что? — не отрываясь от своей работы, спросил Сергей.

— А он уверяет, что, если бы был моложе, обязательно постарался бы составить ей счастье. Но он обременен семьей и детьми. И ломать им жизнь нехорошо, нечестно. Вот же врунишка!

— Святая ложь?

— Скорее, я думаю, еще одна форма кокетства… О! А это что? Смотри-ка, «Без ответа» и три восклицательных знака. И позапрошлый год обозначен. К чему бы?

Заинтересованный Климов подошел к Марине, но та не обратила на него внимания, потому что была углублена в чтение.

— Боже мой, что это?! — вдруг гневно воскликнула, сжимая письмо в руке и не отдавая его Сергею. — А тут продолжение? — Она взяла следующее письмо. Посмотрела дальше. — Какая мерзость!.. Господи, какой кошмар!..

— Дай мне взглянуть. — Климов требовательно протянул руку, и Марина неуверенно отдала ему оба письма.

Он хотел бегло пробежать глазами написанный ровными строчками, словно ученической либо женской рукой, текст, но мысли стали путаться оттого, что никак не мог вникнуть в смысл того, что читал. То есть слова были понятны, больше того, они стали бы еще понятнее, если бы Климов услышал их где-нибудь возле пивной, произнесенные ссорящимися пьяными мужиками. Но в письме — почти матерная речь? Да что там — почти!..