— А я и не знала, что он еще и в политике!

Когда я наконец догнал Люси и Бена, они быстро шли по пешеходной зоне и весело улыбались.

— Люсиль Шенье, — строго и достаточно громко, чтобы они услышали, произнес я, — ты можешь попробовать сбежать, но от меня тебе не уйти.

Люси и Бен рассмеялись и пустились бегом.

Потратив еще сто восемьдесят два доллара шестьдесят четыре цента на сувениры, открытки и подарки, Люси позвонила в Батон-Руж, чтобы узнать, нет ли для нее каких-либо известий. Я также позвонил к себе в контору в надежде выяснить что-либо новое о Притзике или Ричардсе. На автоответчике меня ждало шестнадцать сообщений. Из этих шестнадцати семь были от журналистов, хотевших взять у меня интервью, и пять — от друзей, которые видели меня в новостях. Из оставшихся четырех звонков в двух случаях просто бросили трубку, а два сообщения были от Эллиота Трули. В первый раз брошенная трубка сопровождалась восклицанием, произнесенным женским голосом: «Проклятье!», во второй раз тот же самый голос пробормотал: «Чтоб я провалилась!» Голос был приглушенный и раздраженный. Первое сообщение от Трули с просьбой перезвонить оставила его секретарша из офиса. Второй раз позвонил сам Трули, который сказал: «Коул? Коул, если вы меня слышите, возьмите трубку. Это очень важно». Кажется, Трули тоже пребывал в состоянии крайнего раздражения. Наверное, я так действую на людей.

Я позвонил Трули в офис. Когда меня наконец с ним соединили, он воскликнул:

— Слава богу! Я весь день пытался с вами связаться! Где вы пропадали? — В его голосе прозвучало бешенство.

— Вы же сами сказали, чтобы я устроил себе день отдыха. Неужели забыли?

— Ну да-да, но теперь это все в прошлом. Восьмой канал хочет в вечернем выпуске новостей показать интервью с вами, и Джонатан считает, что это очень хорошая мысль.

— Выступить по телевидению? — удивился я.

— Трехминутный сюжет в пятичасовом выпуске новостей, и Джонатан хочет, чтобы вы туда поехали.

— Трули, у меня уже есть планы на вечер. Ко мне приехали гости из другого города.

— Послушайте, сегодня наша команда это уже обсудила, и мы хотим, чтобы вы были доступны для прессы. Или мы будем контролировать средства массовой информации, или это сделает окружная прокуратура, а нам все же хотелось бы, чтобы это были мы. Открытость имеет очень большое значение. Искренность — это все. Пока что у нас больше ничего нет.

Я уже начал жалеть, что перезвонил ему.

— Журналисты хотят знать, как какому-то парню, работающему независимо, удалось обыграть всю полицию Лос-Анджелеса на ее собственном поле.

— Я никого не обыгрывал. Я просто потянул за ниточку, и мне повезло.

Люси уже закончила разговаривать по телефону и выжидающе смотрела на меня.

— Верно. Вот почему вы добились успеха, пока восемь тысяч синих мундиров потягивали кофе и наслаждались булочками.

— Трули, я никого не обыгрывал. — Я уже начал потихоньку раздражаться.

— Вам нужно будет только прийти в студию и произвести приятное впечатление. У вас есть обаяние, вы нравитесь людям. А больше ничего и не нужно. Это же телевидение.

Зажав трубку ладонью, я повернулся к Люси:

— Трули хочет, чтобы я сегодня дал интервью на телевидении, но тогда мы не сможем отправиться в Беверли-Хиллз.

Люси улыбнулась и погладила мою руку.

— Ну раз надо, так надо. В Беверли-Хиллз мы поедем потом.

— Но тогда у тебя не останется времени на магазины. Ты уверена?

— Мы поедем смотреть, как у тебя берут интервью. Это же будет здорово! — снова улыбнулась Люси.

— Что вы сказали? — нетерпеливо произнес Трули.

— Расслабьтесь, Эллиот. Я все сделаю.

— Сейчас уже почти три часа, и Восьмой канал хочет, чтобы вы были в студии в половине пятого. Берите карандаш, и я вам объясню, куда ехать.

Трули дал мне все необходимые указания. Люси, Бен и я съездили домой, переоделись, затем отправились в телестудию Восьмого канала, расположенную на восточной окраине Голливуда. «Мы доставляем самые свежие новости лично для вас!»

Оставив машину на стоянке перед зданием студии, мы прошли через главный вход к женщине-администратору, сидевшей в кабинке из пуленепробиваемого стекла. Вестибюль был также отгорожен от остального здания толстым стеклом, а рядом с будкой администраторши имелась массивная дверь с электронным звонком. Интересно, а пытался ли кто-нибудь прорваться в телестудию силой? «Пустите меня в эфир, или я всех перестреляю!» Мало ли что может случиться.

Я объяснил администраторше, кто я такой и почему здесь, и через несколько минут появилась женщина лет сорока и открыла дверь изнутри.

— Привет, — сказала она. — Я Кара Сайкс, режиссер программы новостей. Вы мистер Коул?

— Совершенно верно. А это Люси Шенье и ее сын Бен. Они со мной.

Я держал Люси за руку. Кара Сайкс придержала дверь, чтобы нас впустить.

— Очень хорошо. Съемки начнутся через несколько минут, так что времени у вас в обрез. Будьте добры, следуйте за мной.

Мы прошли по длинному коридору, затем — через редакцию новостей, где толпились ответственные за программу, и наконец оказались в съемочной студии. Сидевшие за столом ведущие — мужчина и женщина — смотрели в объективы телекамер, снабженные суфлером. Режиссер выпуска стоял между телекамерами и указывал на экран, на котором появлялся текст новостей. За столом были места для спортивного обозревателя и диктора-метеоролога, читающего прогноз погоды, но они пока пустовали. Студия была устроена так, что ведущие сидели спиной к редакции новостей, отгороженной стеклянной перегородкой, чтобы зрители могли видеть, как команда Восьмого канала доставляет самые свежие новости лично для них.