Она, однако, заговорила так, что я вздрогнул:

— Вот теперь вы видите.

В горле у меня пересохло, пришлось откашляться, прежде чем ответить, но голос мой звучал как-то странно, словно чужой:

— Вижу, но едва ли что-то понимаю.

Однако я понимал. Уже тогда, разумеется, понимал. С того самого момента, как взгляд мой упал на фотографию. И все же… Что все это значит?

Я вернулся в кресло напротив графини.

— Налейте себе еще, пожалуйста.

С благодарностью выпив виски и налив себе вторую порцию, я сказал:

— Так вот, признаюсь как на духу: я ничего не понимаю, — и могу лишь предполагать, что это какая-то мистификация… Картина не может соответствовать своей датировке; значит, тут некий трюк, фальсификация? Надеюсь, вы объясните.

Говорил я фальшиво-удивленным голосом, к тому же чересчур громко, и, по мере того как слова тонули в воцарившемся между нами безмолвии, чувствовал, что веду себя глупо. Объяснять можно как угодно, а вот насмешничать тут не пристало.

Графиня холодно взглянула на меня.

— Здесь нет никакой мистификации или ошибки. Впрочем, вы знаете это.

— Я это знаю.

Молчание. Я гадал про себя, как может столь большой дом быть таким тихим. Мой опыт убеждал, что старые дома полны звуков: в них что-то шуршит и поскрипывает, слышатся тихие голоса и странные шаги, они живут своею собственной жизнью, — однако здесь царило безмолвие.

Сначала все шло своим чередом. Свекор умер, и мы погрузились в поток дел, сопровождающих смерть, а у мужа началась новая жизнь со всеми ее обязанностями. Мы даже не переехали в небольшой домик на краю усадьбы, который предназначался нам после бракосочетания, и вынужденно оказались хозяевами вот этого особняка. Мы едва распаковали свадебные подарки, для большинства из них здесь не было места. Прошла неделя. Лоренс и его мать не оправились от горя и пребывали в глубоком трауре. Я тоже печалилась, хотя свекра почти не знала. Бродила по этому громадному жилищу как потерянная, стараясь познакомиться с каждой комнатой, найти свое место, чтобы ни у кого не путаться под ногами. И в своих блужданиях однажды наткнулась на венецианскую картину. Ее вместе с другими вещами поместили в небольшую гостиную на втором этаже, где, как мне думалось, редко бывали. В ней пахло сыростью, самый воздух казался здесь нежилым и никчемным. На окнах тяжко повисли шторы, подбором мебели, похоже, никто себя не утруждал.

Картину воздвигли на полупустой книжный шкаф. Когда я вошла, она была обращена в мою сторону. И… и казалось, что меня притягивает к ней и каждое лицо обращено в мою сторону. Высказаться точнее я не в силах. Каждое лицо. Я хотела сразу же уйти оттуда, но не могла: картина влекла меня к себе, как будто любой изображенный силился меня удержать. Пока я приближалась, одни лица уходили вдаль, другие совершенно пропадали в темноте, словно их и не было. И только лицо в окне оставалось на месте. В палаццо с двумя освещенными окнами, ставни которых распахнуты, и балконом, выходящим на Большой канал. Мужчина с таким отчаянием выглядывал из окна, словно стремился спастись, а может, даже кинуться с балкона в воду, лишь бы убежать. Тело его было выписано нечетко: одежду словно торопливо наметили в последний момент, — а вот лицо… Это было лицо моего свекра, так недавно, так внезапно умершего. Абсолютная копия, только выражения такого я у свекра никогда не видела — смесь страха, отчаяния, замешательства. Ужаса? Да, даже ужаса. Я знала: прежде я не только не замечала на картине этого лица, его сходства, но и — безусловно и безошибочно — его там никогда не было.

Можете представить себе эту сцену, доктор Пармиттер. Я, совсем молодая женщина, уже испытавшая ряд существенных перемен в жизни. Я впервые столкнулась со страстной и целеустремленной ненавистью, впервые оказалась лицом к лицу с внезапной смертью, а теперь вот стояла в дальней комнате этого здания, ставшего мне домом и все же менее всего ощущаемого мною как дом, и смотрела на полное страха лицо свекра, попавшего на картине в ловушку.

Я почувствовала, что теряю сознание, и ухватилась за кресло: пол уходил у меня из-под ног. Я перепугалась и совершенно растерялась. Что мне делать? С кем поговорить об этом? Как привести сюда мужа? Поделиться с ним тем, что я до сих пор хранила в себе? Лишь два человека знали об этом: я и та особа, Кларисса Виго. Я столкнулась с чем-то непонятным и непривычным.

Я не смела коснуться картины, иначе повернула бы ее лицом к стене или отнесла на самый дальний чердак и припрятала там. Да и вряд ли много людей заходят в эту затхлую комнатушку. Покидая ее, я увидела торчавший в двери ключ, повернула его и положила себе в карман. А позже сунула в ящик своего туалетного столика.

Последующие недели были слишком хлопотливыми, выматывающими, слишком необычными, чтобы у меня было время подумать о картине, хотя мне снились дурные сны и я предпочитала не ходить по коридору, ведущему к маленькой гостиной, а всякий раз выбирала долгий обходной путь. Свекровь моя была в трауре и сильно горевала; мне приходилось проводить с ней много времени, поскольку Лоренс был занят с рассвета до заката, управляя поместьем. Она была доброй, но не очень общительной, и мы в основном сидели вот в этой гостиной или в ее маленьком будуаре, где я листала книгу, которую пыталась прочесть, или проглядывала местные журналы, она же тем временем сидела с вязаньем на коленях: руки неподвижны, взгляд устремлен в никуда. А я носила в себе ужасную, необъяснимую тайну, знанием которой не хотела и не могла поделиться. Но теперь я уже понимала: то, что становится известным, не может оставаться секретом. О, я понимала!

Я все больше худела, и Лоренс уже раз-другой замечал, как я бледна и слаба. Однажды он предложил мне куда-нибудь уехать, пусть даже на неделю или, самое большее, десять дней, прокатиться на поезде по Франции и Италии до Венеции. Он был так доволен, так старался развлечь меня, что я просто обязана была все это принять. Нам все никак не удавалось побыть наедине, и я ни разу в жизни не путешествовала. Но когда он сказал о Венеции, мое сердце так сильно сжалось, что перехватило дыхание.

Я не могла возразить, ничего не могла поделать. Пришлось терпеливо хранить молчание.

До нашего отъезда произошло еще кое-что. Нас пригласили на большой званый ужин, и когда все расселись за столом, я подняла взгляд и увидела, что напротив меня — в точности напротив, так что взгляда ее мне не избежать, — сидит Кларисса Виго. По-моему, я еще не говорила, что была она необыкновенно хороша собой и к тому же красиво одета. Я не была искусна в нарядах. Носила простую одежду, какой Лоренс всегда отдавал предпочтение, и не любила выделяться. Кларисса выделялась — а я сидела за столом напротив, чувствуя себя замарашкой и испытывая страх. Она не спускала с меня требовательных глаз. Когда наши взгляды сходились, я начинала дрожать. Никогда прежде не знала я такой ненависти, такого злорадства. Я пыталась отвлечься — говорила с соседями, склонялась над тарелкой, — но она следила за мной неотрывно, преисполненная омерзения и какой-то жуткой силы. Она понимала. Понимала, что обладает властью надо мной, над нами. В тот вечер я чувствовала себя разбитой, разбитой страхом.