— Нет шансов, я пришёл сюда, чтобы спустить мой вчерашний выигрыш, но у меня не получается. Это плохо.

Я не понимал, что он хочет сказать. А он пригласил меня в бар на террасу, и пока мы пили шерри, он начал говорить.

— Я раздражён….. Я чувствую себя не в своей тарелке.

Его манера говорить была как бы не его, как я запомнил из предыдущих встреч. Он плохо контролировал себя.

— Каждый игрок хочет выиграть.

— Но только не я.

— Но деньги-то вам нужны?

— Дело не в деньгах, это мои предчувствия.

— Что? Я полагал, что вы не верите в предрассудки.

— Это совсем другое: я сделал выбор, если я проигрываю все мои деньги, то я не буду возвращаться в Советскую Россию.

— Вы — самый бескомпромиссный враг коммунизма, почему вам надо ехать или не ехать в Советскую Россию?

— Это непросто….

— Пожалуйста, объясните.

— Мои предчувствия говорят мне, что если я счастлив в игре, то моя поездка в Россию закончиться провалом. Катастрофой.

— Я понимаю.

Но я не был уверен, что понимаю его.

— Вы полагаете, что если вы проиграете все деньги, то ваша поездка будет успешной?

— Правильно. Или, по крайней мере, моё предчувствие так мне говорит.

— Что вы собираетесь делать в Советской России?

— Конечно, я поеду инкогнито. Я организую террористическую ячейку и попытаюсь убить Сталина.

У меня не было слов, чтобы охарактеризовать этот безумный план.

— Вы отдаёте себе отчёт, что Чека работает гораздо более эффективно, чем царская охранка?

— Я знаю, риск есть, я допускаю… но мне всегда сопутствует удача.

— А теперь?

— Я не хочу ехать. Это самоуничтожение, но я должен ехать!

— Должны?

— Да, потому что я сделал выбор.

— Что-то вроде русской рулетки.

— Да… вроде этого.

— Но, что Вас вынуждает принять такое решение, основанное на таких странных предпосылках?

Он немного замялся.

— Наверно, я устал так жить, как я живу сейчас: никакой цели, никакого смысла, просто плывя по течению.

— Или может быть у Вас ностальгия?

— Не знаю, не знаю, — в его голосе было отчаяние.

Я почувствовал в нём такую депрессию, что переменил тему разговора.

— Вы пишите? Ваши стихи?

Смущённо улыбаясь, он кивнул.

— Я пишу много стихов, все они неважные.

— Пожалуйста, покажите мне, у Вас есть с собой?

Он опять кивнул, вынул из внутреннего кармана белый конверт.

— Давайте сначала выпьем шампанского, а потом я прочту вам.

Его настроение переменилось, он стал более собой, хотя и не вполне. Он прочёл несколько стихотворений, видимо, написанных недавно, некоторые на русском, некоторые по-французски. Все были грустные. Два из них тронули меня за больное место.

И

— Дайте больше шампанского.

— За …., — начал произносить я.

Но он перебил меня:

— За наше прошлое…., но не за наше будущее.

В августе Савинков перешёл границу Советской России недалеко от старой Австро-венгерской границы. Его схватили, как только он сделал первый шаг на советской земле. Его доставили в Москву, судили судом военного трибунала и приговорили к пожизненному заключению в лагерях. В Советских газетах ликовали: «Подлая собака, шпион Уолл стрита, схвачен!».

Газеты опубликовали признание Савинкова. В соответствии с этим признанием, которое всегда вызывало сомнение в смысле подлинности, он признавал свою вину, раскаивался и восторгался Советским режимом.

Через несколько недель, меня достигли новости, что Савинков покончил с собой, выпрыгнув из окна четвёртого этажа Лубянки. Уже в то время эта версия казалась сомнительной.

Может быть, его предали друзья, когда он переходил границу? Как его убили? Сознался ли он? Всё это остаётся неизвестным уже многие годы спустя его смерти. Возможно, это было предопределено, чтобы он вернулся в Россию и умер такой насильственной смертью.