Шрифт:
— Я твое платье рассматриваю...
— Нет, не платье...
— Платье. Оно у тебя замечательное.
— Далось тебе это платье! У тебя в глазах написано, что тебе нужно...
— И что же? — спросил Терпухин, едва сдерживая частое дыхание.
— То, что под платьем. Вас, мужиков, только это и интересует, а потом, как обнаружите, что там то же самое, что и у всех остальных нормальных баб, так сразу в кусты. Кстати, как ты в самом деле находишь мое платье?
— Да, у женщин два украшения — волосы и платье, — вздохнув, сказал Терпухин. — Но твое платье и счет не идет, потому что его, как ты сама сказала, можно и сбросить...
Глава 4.Непрошеный гость
Неожиданно их внимание привлек резкий царапающий звук, словно провели гвоздем по стеклу. Терпухин резко отстранился от девушки и погасил керосиновую лампу. В его руке появился пистолет, который был у него всегда наготове. Замерла и Катя. Звук больше не повторялся. Юрий успокоился, отложил пистолет в сторону и вновь зажег лампу.
— Так о чем мы говорили? — спросил он.
— О платье... Вернее, о том, что его можно сбросить.
— Да, да! Сбросить для того, чтобы показаться во всей красе. Особенно при таких волосах...
— Да какие у меня волосы, так, копна.
— Не каждому дано иметь такую копну.
— Я бы вообще коротко подстриглась, да мать против.
При упоминании о матери Терпухин переменился в лице, но, к счастью, Катя не заметила этого.
— Неужели ты до сих пор слушаешься мамочку? — спросил Юрий.
— Она терпеть не может короткие стрижки. А если увидит по телеку лысых девок, готова телевизор разбить...
— Вообще-то она права, — вздохнул Терпухин. — Я тоже считаю, что у женщины волосы, особенно их цвет, — главное. И естественный беспорядок в волосах придает женщине особый шарм, вот как у тебя...
Терпухин обнял Катю и приник губами к ее шее. Немного отстранившись, она обернулась и, искоса лукаво взглянув на Юрия, сказала:
— Что это ты, как пацан, со спины целуешься?
Терпухин почувствовал ее свежее дыхание из полуоткрытого рта, и губы их слились в поцелуе. Однако Катя неожиданно резко отстранилась, шумно вздохнула, села за стол и уставилась в мерцающий язычок пламени керосиновой лампы.
— Лампа, керосин, — пробормотала она, — как до революции или в войну...
— Может, хватить мучить меня? — нетерпеливо проговорил Юрий.
Катя, опять приникнув к нему и поцеловав, хмуро сказала:
— Успокойся. Прежде надо подготовиться. Я тут принесла кое-что посущественнее, чем вино.
— Что же ты раньше не сказала! — почти разозлился Терпухин и подумал: «Стыдится... Это хорошо...»
Голодный волк, обитавший в Сычином балке, встал, потянулся, ощерился и выпрыгнул из ямы, где у него было логово. Волку пора было идти на охоту. Волчица и трое волчат спали, сбившись в кучу и грея друг друга. Когда волк перед уходом заглянул в яму, волчица подняла голову, облизала волчат и снова накрыла их головой.
Приплод был ранним, и, по причине отсутствия пищи, один волчонок, четвертый, умер. Волчица долго ворочала его лапой, недоумевая, что с ним случилось, затем отнесла в камыши, к самому глухо булькавшему ручью, и закопала.
Волк побежал по балку, добежал до ручья и стал жидко лакать воду. Он был очень старый и очень осторожный: вздрагивал от малейшего шума, всецело под чиненныймогучему древнему инстинкту, приказывавшему ему выкормить оставшихся волчат.
Зверь выбрался из Сычиного балка и побежал по полю, принюхиваясь к человеческим следам, зарываясь носом в траву и фыркая. Все пугало его: и далекие огни селений, и изредка гудящие в небе самолеты; ему казалось, будто в селениях люди собираются устроить на него облаву, а в самолетах везут охотников. Волк был не молод, и чутье у него ослабело, так что, случалось, он приходил домой без добычи, чего с ним никогда не бывало в молодости. Но он по-прежнему был силен. Волк еще мог задрать и утащить теленка или крупного барана, а при случае завалить и лошадь. Но ни овцы, ни телята, ни лошади не были на свободном выпасе — люди боялись оставлять скот по причине возможных грабежей с юга. Приходилось искать падаль, охотиться на мышей или же пожирать весь помет зайчихи.
Недалеко от волчьего логова, у дороги, стоял хутор. Там было много лошадей и человек, любивший стрелять. Волк никогда не подходил к этому хутору, боясь оставить там свои следы и навлечь на себя гнев этого человека. Человек, должно быть, раньше служил в армии, потому что каждый раз, прежде чем умыться из умывальника, выскакивал на улицу по пояс голым и, тряся животом и жирными и толстыми, почти как у женщины, белыми грудями, кричал: «Рота, стройсь!»
Волк помнил, что прошлой осенью около хутора паслось стадо овец, теперь их охраняла большая злая