— И потом, девочки, это просто свинство, неблагодарность… Разве у нас нет нашей Матери?! И Тореадора, такого хорошего, доброго Тореадора?! Разве мы брошенные?

— Я не буду, честное слово, не буду плакать, Корсиканка, — торопливым шепотом уверяет Витамин. — Ну, конечно, у нас есть Мать, и Тореадор, и друзья, и дядя Жером. И все они нас любят и балуют. Но, знаешь, иногда все-таки вспоминается прошлое…

Клэр гасит фонарик и что-то бормочет.

— Что ты сказала, Клэр?

— Говорю, я тоже иногда вспоминаю…

В темноте раздается шорох. Несколько белых фигурок маячат на постелях. Перешептываются. Витамин тихо подзывает к себе Клэр.

— Ну чего тебе, неугомонная? — ворчит Клэр. — Холодно? Подоткнуть одеяло?

Витамин, не отвечая, притягивает ее ближе.

— Послушай, Клэр, вот девочки просят… Расскажи нам о твоем папе.

— Да, да, Клэр, расскажи, — раздаются приглушенные голоса. — Нам так хочется.

— Да ведь вы почти все о нем знаете. И читали, и Мать вам рассказывала, — нерешительно отговаривается Клэр.

Однако девочки чувствуют: она и сама не прочь повспоминать в этой темной теплой тишине.

— Ну хоть немного, хоть что-нибудь расскажи, — настаивают они. — Мать давно хотела рассказать нам, как он бежал из форта Роменвилль, да так и не собралась…

Клэр окружают такие призрачные в темноте белые рубашонки и тащат к подоконнику. Клэр усаживается в любимую позу — коленки к подбородку, скрещенные руки обнимают ноги. В чуть светлеющем квадрате окна неясно обозначается ее темный профиль.

— Так вы еще не слышали об его побеге из форта? — переспрашивает она. — О, это знаменитая история… Случилось это в сорок третьем году. Отец тогда командовал партизанским отрядом возле Бреваля.

— Постой, постой, Корсиканка, — останавливает ее Витамин. — Ты скажи сначала, какой он был, твой отец?

— Какой? — Клэр задумывается. — Ну… хороший был, сильный, смелый… Никого не боялся, всем говорил правду. И вот еще что, девочки. Он был, как бы это сказать… Ну… очень убежденный.

— Убежденный? Что это значит? — переспрашивает кто-то.

— Значит, он был убежден, что все, что он и его товарищи делают, правильно, и нужно народу, и справедливо. Убежден, что его работа, его борьба принесет Франции счастье, и свободу всем людям, и радостную жизнь. Вот мы здесь, в Гнезде, еще считаемся детьми, но мы уже понимаем, что…

— Да, да, я поняла, — оживленно перебивает Клэр та, что спрашивала.

— Клэр, а ты хорошо помнишь своего папу? — тихонько окликает Витамин. Она во что бы то ни стало хочет разговорить Клэр.

Трудно, ах, как трудно Клэр признаться девочкам, что она почти не помнит отца и все, что принимает за собственные воспоминания, только рассказы о нем других — товарищей, друзей, Матери… Но Клэр хочет быть честной до конца.

— Я помню, девочки, что он был высокий, как Тореадор. Он сажал меня на плечи и заставлял вместе с ним петь «Карманьолу» и очень надо мной потешался… А больше почти ничего не помню, — понуро говорит она, невольно чувствуя себя виноватой перед подругами.

Девочки слегка разочарованы.

— Ну, тогда расскажи хоть то, что говорила тебе Мать, — со вздохом говорит Витамин. — Так хочется знать о нем побольше.

Клэр молчит. Положив подбородок на скрещенные руки, она думает. Все говорят, что отец был героем, смельчаком, правдолюбцем… А ей мало этого. Она хочет, чтобы для нее этот герой был живой, теплый, очень свой. Чтобы в любую минуту жизни она могла приблизить его к себе, приникнуть к нему, разглядеть до малейшей морщинки, понять до конца, чем жил, о чем думал ее отец. И с девочками здесь, в Гнезде, ей тоже больше всего на свете хочется познакомить не отвлеченного героя — полковника ФТП Дамьена, а Гастона Дамьена — своего папу…

Отряд подрывников, которым командовал отец, скрывался в лесу, возле Бреваля. Все окрестные деревни помогали партизанам: носили им продукты, женщины в деревнях стирали партизанам белье. Однажды ночью в ноябре отряд получил задание пустить под откос поезд, который вез фашистам вооружение.

Отец и его бойцы долго и тщательно готовили это дело. И вот — успех! Поезд взорван, много фашистов полегло у насыпи. Но врагов было вчетверо больше, и партизанам пришлось спешно отходить.

Под ледяным дождем они вернулись к себе в лагерь. Было несколько раненых, все вымокли до нитки. От холода у них зуб на зуб не попадал.

— Разожги костер, пускай все немного обсушатся и погреются! — сказал отец одному из бойцов.

Ух, как все обрадовались! Стали стаскивать с себя мокрую одежду, столпились у огня, с наслаждением грелись. Отец тоже сел у костра, снял с себя куртку и принялся ставить на нее заплаты. Рваная была куртка — ужас! Ведь она служила ему с самого начала войны! Отец все умел делать сам: и мужскую и женскую работу. Он даже маму выучил строгать, пилить, чинить электричество, водить машину… «Все должны уметь делать все собственными руками!» — говорил он всегда.