— Господа! — объявил Дольникер в конце. — Мне придется вторгнуться в сферу ваших интересов. По-видимому, в конечном счете мне с моим опекуном самому придется принять руководство над наученными горьким опытом коровами и выйти на пастбище…

Надежда пробудить этим предложением дремлющую совесть членов совета, которую в глубине души таил Дольникер, была с его стороны большой ошибкой, ибо его слова о добровольном взятии на себя ноши вызвали в душах присутствующих волну одобрения. Малка принялась аплодировать, и большинство членов совета с радостными лицами присоединились к ней. Только резник настойчиво поинтересовался — действительно ли господин инженер понимает в пастушеском ремесле?

Зеев меж двух зевков ответил, что для общественного деятеля такого масштаба, как Дольникер, управление стадами не может быть чуждым занятием…

Таким образом, грозившее несчастьем заседание закончилось хорошо, и лишь опекун чувствовал себя несколько задетым.

— Послушайте, Дольникер, — сказал он после того, как представители единогласно одобрили предложение и ушли, — если вы хотите вернуться на лоно природы или что-то в этом роде, так это ваше дело, но почему я должен участвовать в этом скотском предприятии?

— Почему? Сейчас объясню, господа, почему. Ты пойдешь завтра со мной на пастбище, ибо ты мой преданный опекун и должен пройти со мной даже семь кругов ада. Или ты себе думаешь, что я в свои пятьдесят семь лет должен гоняться за этими тупыми животными?

Секретарь понизил уровень кровяного давления шефа немедленным согласием и приписал юношеский энтузиазм и радость Дольникера освежающему влиянию Малки. После попытки подлого похищения их встречи в шалаше участились, однако взаимное притяжение двух людей, крадущихся в ночи, не ослаблялось ни на минуту. Более того, когда вязание зеленого жилета с большим отложным воротником закончилось, Малка приступила к изготовлению перчаток и теплых наушников из того же клубка зеленой шерсти, а Дольникер продвигался в своих воспоминаниях, перескакивая через второстепенные события и останавливаясь лишь на основных вехах своей жизни. Малка нежно склонялась к груди политика и с бьющимся сердцем слушала его рассказы о дипломатах, самолетах, предвидениях, банковских автоматах, дефективных, Цви Гринштейне, предприятиях, кораблях, историю о резнике, которому не разрешали дуть в шофар, о хулиганах, выборах, злоупотреблениях Шимшона Гройса, о престиже, развитии и многом другом — до тех пор, пока однажды ночью женщина не прошептала своему рыцарю тоном приятного удивления:

— Господин Дольникер, вы такой великий человек, что дай Бог, чтобы Хейдад и Мейдад стали такими, как вы. Я должна поблагодарить Бога за то, что вы тогда по ошибке зашли в нашу комнату. За что Господь так меня полюбил?

— Этого знать невозможно, — объяснил Дольникер, — а посему не стоит об этом размышлять. Я попросил бы вас, госпожа, не перебивать меня каждую минуту…

* * *

Ранним утром у входа в деревню люди с раскрытыми ртами наблюдали, как господин инженер и его опекун выходят со стадом на склон горы. Два пастуха-добровольца были одеты в одолженную по такому случаю одежду, которая придавала им весьма оригинальный, бросающийся в глаза вид — из-за коротких штанов и белых как снег ног. Дольникер натянул разноцветный свитер до шеи и держал в руках суковатую палку — наследие Михи. Однако она только мешала во время бега за нетерпеливыми коровами, которые разбредались по полю без всякого инструктажа, и Дольникер, тяжело дыша, покрикивал:

— Эй, не бегать! Стоять на месте!

Неудивительно, что пара новых пастухов просто с ног сбилась, гоняясь за коровами. Затем добровольцы улеглись на травке. Закрытые веки предохраняли их глаза от жарких лучей яркого солнца.

— Вот видишь, Зеев, — мы устали до предела из-за этой беготни. А почему? Да потому, что мы всю жизнь злостно уклонялись от занятий спортом. А теперь угадай, дружок, какой вывод мы можем сделать из этого?

— Конечно, надо ехать домой.

— Через мой труп, господа, я пребуду здесь до моей смерти или до твоей…

На этом беседа закончилась, и оба, объятые дремой, предались ласкам солнышка. Они лежали без движения на густой травке, и лишь изредка политик вынужден был поднимать своего опекуна, чтобы тот догнал ту или иную отбившуюся от стада корову, ибо, как вы помните, овчарка в ту пору служила по ведомству взыскания муниципальных налогов.

* * *

Дольникер почувствовал, что кто-то легко треплет его по плечу. Будучи погружен в приятную дремоту он приоткрыл один глаз, но тут же открыл и второй, издав при этом короткий стон. Пожилой араб, одетый в комбинезон и куфию, склонился над политиком и что-то бормотал сквозь усы. Дольникер, которому когда-то довелось быть пресс-секретарем партии в подкомиссии по проблемам нацменьшинств, тут же освободился от атакующих рук и вскочил на ноги, но поскользнулся на траве и рухнул навзничь, как подрубленный ствол. От криков политика проснулся и Зеев, который тут же потянулся к суковатой палке, но араб опередил его, сунул руку к себе в карман и вытащил оттуда небольшую жестянку.

— Кофе Америка, — изрек он с сердечной улыбкой, — Америка кофе.

Пастухи замерли от удивления, однако, когда гость дважды повторил свою фразу, Дольникер шепнул секретарю на идиш:

— Вос зогт ер? [4] Спроси о его намерениях, ты ведь учил арабский в школе…

Секретарь встал и подошел к арабу, застывшему в позе восточного спокойствия и ожидающему конца внутренней дискуссии. Приложив массу усилий, Зеев составил закрученное арабское предложение на литературном уровне, однако собеседник путем раздосадованного пощелкивания языком дал понять, что он не понял ни слова.

— Похоже, дружок, что он не понимает по-арабски, — высказал предположение Дольникер и по привычке, выработанной вследствие посещения лагерей репатриантов, обратился к арабу:

— Муви пан по-польску? Говорите по-русски?

— Нескафе, — ответил тот, протянув жестянку к носу политика, — Нескафе.

Дольникер взял из его рук коробку и склонил голову в немом вопросе:

— Сколько?

Араб указал на корову.

— Наглец, совсем из ума выжил, — постановил политик, — он хочет целую корову за свои консервы!