Кроме того, Верховный Главнокомандующий разрешил Германию грабить, фактически узаконив мародерство. С 1 января 1945 года вступил в силу знаменитый приказ № 281 «Об организации приема и доставки посылок от красноармейцев, сержантов, офицеров и генералов». Раз в месяц «хорошо исполняющим службу» солдатам и сержантам разрешалось бесплатно отправлять домой посылки весом до 5 кг, офицерам за небольшую плату — вдвое больше, генералам — до 16 кг.

К вопросу подошли серьезно, по-государственному. На каждом из девяти фронтов, «освобождавших» Европу, было сформировано по одному специальному военно-почтовому эшелону в составе 16 вагонов и 25 человек охраны и обслуживающего персонала. На каждой из сотен военно-почтовых станций были открыты дополнительные офицерские штаты для организации отделов и отделений посылок. Всему сержантскому и офицерскому составу, занятому на приемке и доставке посылок с фронтов, установили повышенные на 25 % оклады. При крупных войсковых частях создавались склады для хранения награбленного, виноват, «бесхозного имущества». Командиров соединений для доставки ценного груза к железной дороге обязали выделять транспорт и охрану. Поскольку войска Ленинградского фронта воевали на советской территории, где взять было нечего и отправлять нечего, кроме собственных портянок, то для них формирование «специального поезда» и не предусматривалось.

Почин нашел горячий отклик в сердцах как рядового, так и начальствующего состава. Материальное положение родственников «освободителей» в тылу, разоренном войной, было катастрофическим. В конце 1944 года 40 % рабочих и служащих получали на день 500 граммов хлеба. В деревне было еще хуже. Там ежедневная норма потребления хлеба покрывалась лишь на 80 %, потребность в потребительских товарах удовлетворялась на четверть. Посылки и денежные переводы солдат позволяли их семьям хоть как-то сводить концы с концами. Армия с увлечением начала «трофеить». Домой отправляли все, что помещалось в ящик или чемодан, «не превышающий 70 см в каждом из трех измерений»: обувь, одежда, ткани, белье, продукты, мыло, чай, шоколад, забытые сладости…

Вспоминает Константин Симонов: «Я стоял вместе с Мехлисом и Исаевым, и у нас, уже не помню с чего, зашел разговор о солдатских посылках с фронта домой. Исаев рассказал о том, что многие солдаты посылают домой стекло — обивают стекло досками и приносят, — потому что им из дома написали, что стекла нет. А на почтовом пункте посылку не принимают — нельзя, не подходит по габариту, а кроме того, бьется.

— Давай принимай! — говорит солдат. — Давай принимай! Немцы мне хату побили. Принимай посылку, а то ты не почта, раз не принимаешь.

Многие посылают мешки с гвоздями, тоже для новой хаты. А один принес свернутую в круг пилу.

— Ты бы во что-нибудь завернул ее, — сказали ему на почте.

— Принимай, принимай, чего там! Мне некогда, я с передовой.

— А где ж у тебя адрес?

— Адрес на пиле написан, вот, видишь?

И действительно, там, на пиле, химическим карандашом был написан адрес».

« Пришла страна Германия — сплошная чемодания».

Возникает вопрос. Что, Сталин, с его богатейшим опытом гражданской войны, не понимал, что бесчинства, самосуды и грабежи любую армию превращают в разбойничью банду? Неужели забыл, как боролись в РККА с «партизанщиной» или показательными расстрелами приводили в чувство 1-ю Конную после ее рейда по Украине осенью 1920 года?

Нет, все он понимал, и все он помнил. Уж чем-чем, а забывчивостью Иосиф Виссарионович не страдал. И ничего не делал зря. Принимая любое решение, Вождь всегда выцеливал как минимум двух зайцев.

Сталин понимал, что на армию, уставшую от войны, уже не действуют лозунги защиты Отечества на чужой территории. Поэтому с целью поднятия боевого духа перед последним броском дал солдатам утолить свою жажду мести, а заодно добавил материальный стимул.

«Воина надо понимать, — сказал товарищ Сталин. — Представьте себе человека, который проходит с боями от Сталинграда до Белграда — тысячи километров по своей опустошенной земле, видя гибель товарищей и самых близких людей! Разве такой человек может реагировать нормально? И что страшного в том, если он пошалит с женщиной после таких ужасов?» Главное — чтобы Красная Армия била немцев, «все остальное второстепенно».

Поэтому все правильно понимал подполковник из политотдела 50-й армии, инструктировавший младшего коллегу майора Копелева:

«Обрыдла эта война проклятая всем нам, а солдатам, что под пулями ходят, больше всех. Ну, пока у нас на земле воевали, все было просто — за свои хаты бились, чтоб отогнать, отбить, освободить… А солдат, который уже четвертый год под пулями и ранетый, может, уже не раз, знает, что хата его оно-но-о где… И жинка и дети голодные… А ему все воевать, и теперь уже не в обороне, а давай, давай вперед! Мы ж материалисты, мы должны понимать. Значит, что нужно? Чтоб солдат, во-первых, ненавидел врага, чтоб мстить хотел, да не как-нибудь, а так, чтоб хотел все истребить до корня… И еще нужно, чтоб он имел интерес воевать, чтоб ему знать, для чего вылазить из окопа на пулемет, на мины. И вот ему теперь ясно-понятно: придет в Германию, а там все его — и барахло, и бабы, и делай, что хочешь! Бей вщент! Так, чтоб ихние внуки и правнуки боялись!.. Не всякий станет детей убивать… А по правде, если хочешь знать, так те, кто станет, пусть сгоряча убивают хоть маленьких фриценят, аж пока им самим не надоест… Сейчас надо, чтоб солдат еще воевать хотел, чтоб в бой шел… Это главное звено!»

К тому же возможность «пошалить» предоставлялась на относительно короткий срок, ведь Берлин планировали взять к 1 марта.

Одновременно простыми методами и без лишних затрат — солдатская кровь не в счет — решалась важная политическая задача: изгнание 15 миллионов немцев с территорий, объявленных «исконно славянскими», — Пруссии, Восточной Померании, окрестностей Данцига, Силезии. Так «получилось», что именно здесь зафиксировано большинство убийств и других преступлений в отношении гражданских лиц. Союзники уже договорились, что по окончании войны в ходе мирной конференции эти земли будут «возвращены» полякам, чехам и русским; немецкому населению предстояло отселиться на «историческую родину». В мирное время процесс депортации мог растянуться на годы, тогда действительно пришлось бы заниматься восстановлением немецкой администрации, продовольственным снабжением «фрицев», обеспечивать их безопасность, организовывать транспортные перевозки.

А так все очень удачно получилось. Напуганные «геббельсовской пропагандой» и впечатленные «глубокой гуманностью наших бойцов», немцы, бросив пылесосы и мясорубки, массово побежали на запад. С теми, кто все еще считал себя местными и не догадался уехать «самовывозом», политотделы и «Смерш» проводили «денафикацию» — расстреливали членов НСДАП, организации Тодта, «Гитлерюгенда», фольксштурма, сельских старост, которые назывались остбауэрн-фюрерами, лесников, полицейских, железнодорожников, всех, кто носил форму (а кто ее в рейхе не носил?) или считался потенциальным «партизаном». Кроме того, по распоряжению ГКО с 3 февраля 1945 года на территории рейха началась мобилизация и интернирование всех годных к физическому труду немецких мужчин и женщин в возрасте от 17 до 50 лет «с направлением на работы в СССР». Это называлось «взимание репараций трудом». С территории Югославии, Румынии, Чехословакии, Венгрии, Болгарии прямиком на шахты Донбасса фольксдойче начали вывозить еще в декабре 1944 года.