В таком доме, естественно, порядка быть не могло, и расходы были огромные; зато Богуня любили и носили на руках. Добротой его злоупотребляли всеми способами, обманывали его без милосердия те, кому он оказывал услуги, наводили его на неприятности, каждый год почти он дрался раза по два на дуэли, но все это переносил он весело, с улыбкой, не питая ни к кому досады.

Он с жадностью хватался за каждое новое знакомство, словно задачей его жизни было нравиться всему свету; с каждым незнакомым он был до такой степени предупредителен и любезен, что непременно вызывал дружеское отношение. Да и как было не любить его? Хотя искренние друзья и с грустью смотрели на жизнь, проходившую подобным образом, но из сострадания не хотели открывать ему глаза и прерывать это блаженное far niente. Богунь до такой степени втянулся в это приятное бездействие, что даже не понимал, чтоб можно было потребовать от него другого образа жизни. Он платил долг свой обществу — кротостью, благотворительностью, любовью к людям. Качества эти доходили в нем до преувеличения, так что превратились в недостатки.

В описываемую эпоху Богуню было двадцать шесть лет. Он имел огромные долги, целую армию приятелей, и глаза всех матерей, у которых имелись дочери-невесты, с жадностью обращались на него… Но об этом и думать было нечего.

О доме в Божьей Вольке носилась страшная молва, из которой оказывалось, что пан Богуслав твердо решил не изменять удовольствиям холостой жизни. По праздникам Богунь регулярно ездил в костел, и каждый раз, как появлялся в городе, взоры всех свободных красавиц с тоской обращались на него, но женский взор не производил на него впечатления. Видно, что уж он был очень хорошо обстрелян.

Богунь бывал иногда в семейных домах, вел себя прилично, но, глядя на него, вы сказали бы непременно, что он не в своей тарелке. Если он не мог расстегнуться, развалиться на диване, петь, шутить и болтать, что вздумается, он выглядывал шестиклассным гимназистом. С паннами он положительно даже не умел говорить. Как-то раз затащили его в аптеку, ибо панна Идалия намеревалась закинуть на него сети, и он при какой-то ее ловкой и довольно удачной остроте, воскликнул сгоряча:

— А триста чертей его матери!

Панна Идалия не могла не рассмеяться из высших соображений, но так сильно покраснела, что едва кровь не пошла у нее из носу. Так бы это и прошло, но, молодой человек до того смешался, услыхав собственное выражение, что, схватив шляпу, ушел и никогда уже больше не хотел показываться в аптеке.

Этот-то Богунь Туровский был добрым товарищем и искренним приятелем Валека Лузинского. По неисчерпаемой доброте своей, он первый объявил его гением, записался в его поклонники и полюбил его так, как только могут полюбить друг друга два празднолюбца по профессии. Лузинский в Божьей Вольке катался, как сыр в масле, мог читать отрывки из своей поэмы "Нерон" и уверен был в рукоплесканиях. Когда говорил, никто не прерывал его, с ним любезничали, за ним ухаживали.

Естественно, что, желая сблизиться с Туровом каким бы то ни было образом, Валек тотчас же подумал о приятеле своем Богуне. Огромный, устроенный последним, зверинец тянулся до самого Туровского парка и отделялся от него лишь плотиной, обсаженный ольхами. На краю парка стояла беседка, в которой панны просиживали по целым дням. Валек не раз видывал их прежде издали.

Сказать правду, Богунь редко бывал в Турове, но сохранял с ним дружеские отношения. Его в особенности занимала судьба графинь, и он готов был помогать им всеми мерами; графа жалел, но не будучи в состоянии любить жену его, Люиса, дю Валя и Манетту, он извинял их, оправдывал — потому что не умел ненавидеть.

Он всегда умел объяснить самое наглое плутовство и найти смягчающие обстоятельства.

Когда порою к Люису приезжали неприятные или скучные гости, за которыми надобно было особенно ухаживать, он увозил их в Божью Вольку, оставлял там и, таким образом, отделывался. О Богуне отзывался с некоторого рода сожалением как о человеке, принадлежащем к не весьма хорошему обществу. Была пора, когда графиня свою кузину Манетту — может быть, потому, что Люис привязывался к ней уж слишком по-братски — подумывала выдать за Богуня. Живая француженка чрезвычайно ему понравилась, несколько дней он просидел для нее в Турове, ухаживал за нею, но боясь уз Гименея, не показывался более в замке. Изменение в Божьей Вольке испортило бы весь порядок жизни.

Манетта очень тосковала по нему, но не имела отваги поехать к нему в гости.

Через несколько дней после известной сцены в лесу у Валека совершенно вышла из головы трагическая история отца и матери; он старался даже уверить себя, что она могла быть вымышленна или относилась не к нему. Зато образ графини, сильно прикрашенный пылким воображением, неотступно сопутствовал ему и вызывал самые разнообразные планы. Напрасно доктор Вальтер, выказывавший ему особенное участие, старался привлечь его к себе, побуждал к труду; Валек ходил, ничего не делал и строил свои воздушные замки.

Пани Поз, несправедливо приписывая эту задумчивость и это рассеяние какой-то обыкновенной интриге (как она выражалась) с девушкой из предместья (этого нельзя было выбить у нее из головы), также стосковалась и сделалась к нему равнодушнее. Но держала его еще, в надежде обратить на истинный путь.

Валек проводил дни, ходя с сигарой по комнате или блуждая за городом. Люди, не знавшие причины этой задумчивости, полагали, что он оканчивает своего "Нерона". Правду сказать, этой поэмы было написано лишь несколько глав, остальное имелось только в плане. Валек ожидал вдохновения, но вдохновение не приходило, потому что, вероятно, имело другие занятия.