В этом превращении живого в неживое есть что-то кошмарное, оно вызывает у меня почти животную панику. Но это, конечно, лучше, чем быть растерзанным и съеденным.

Наверное, Слейгриц сейчас тоже статуя. Трибунал коалиции заочно приговорил его к расстрелу, и его объявили в розыск, а найти не могут. У компании наверняка есть свои штатные колдуны, так что он стоит, окаменевший, в какой-нибудь кладовке или даже в несгораемом сейфе — до лучших времен.

Сандра после колдовского тумана хворала, как многие дети, но уже пошла на поправку и принялась за старое: вовсю шпионит за нами. Когда я рассказывал Дэнису, как Мерсмон меня допрашивал и рылся в моих воспоминаниях, она сидела в стенном шкафу, только не на нижней полке, а на третьей снизу, которая в результате хрустнула под ее весом.

— Что ты здесь делала? — спросил я, убедившись, что серьезных ушибов негодяйка не получила.

— Это правда, о чем ты говорил? — мой вопрос она проигнорировала. — Что кто-нибудь может без спросу читать чужие мысли, и мои тоже?

— Правда. Но я, вообще-то, хотел бы знать…

— Я запрещаю читать мои мысли! — ее круглое личико гневно раскраснелось, кулачки сжались. — Запрещаю всем без исключения, категорически, окончательно и бесповоротно! Мои мысли читать нельзя, это навсегда ЗАПРЕЩЕНО!

Она перевела дух и добавила, сердито и негромко:

— Вот так вот.

Вир тоже появилась. Она вступила в Народную Повстанческую армию, ходит в пятнистой форме с лейтенантскими погонами, и вдобавок постриглась под ноль. Мне жаль ее пышных русых волос, они были красивые.

— Кстати, извини за подбитый глаз, — я постарался, чтобы это не прозвучало, как издевка. — Не нарочно, честное слово. Я думал, обыкновенный медузник.

— Какой глаз? — она изобразила удивление. — Какой медузник?

— Придорожная гостиница "Голодный грузовик" между Юлузой и Таммой, — напомнил я. — Вечер. Медузник-Соглядатай.

— Тебя, Залман, куда-то не туда заносит, — Вир продолжала разыгрывать искреннее недоумение. — Набрался ты, что ли, в этой гостинице?

— Не хочешь сознаваться — не надо, мое дело извиниться.

— Не понимаю, что ты городишь!

Она выразительно пожала плечами с новенькими лейтенантскими погонами. Я и не думал, что она способна на такую убедительную игру.

Вир еще сказала, что последней каплей, переполнившей чашу терпения Высших, стал Ушлеп. Мол, все остальное еще можно понять, если посмотреть на вещи с точки зрения Мерсмона, а Ушлепа ему не простят, это ни в какие ворота не лезет, этого он не должен был делать.

— Почему? — спросил я, когда она умолкла. — То есть, почему именно Ушлеп? Кем он был раньше?

— Обыкновенным дебилом, — Вир недовольно поморщилась, словно я задал неприличный вопрос. — Темный Властитель уничтожил его семью, когда мстил за убитую кесу, это были очень религиозные люди.

Я так и не понял, почему это преступление Мерсмона возмутило Высших больше, чем все остальное, но Вир на мои дальнейшие вопросы отвечала неопределенно и уклончиво, и ровным счетом ничего не объяснила.

Среди ее друзей, с которыми я не знаком, есть кто-то из Высших. Мне не нравится, с каким подобострастным восторгом она об этом говорит: словно двадцатитрехлетняя Вир превращается в маленькую девочку, но не такую, как нахалка Сандра, а в образцово-послушную, безоговорочно принимающую правоту старших, взирающую на них с благоговением снизу вверх. Причем обо всех, кто не принадлежит к числу Высших, она теперь отзывается пренебрежительно, это мне тоже не нравится.

Похоже, я начинаю в ней разочаровываться, и от этого мне грустно.

Подрался с лесными пехотинцами. Убедился, что я круче (их было трое). Нас всех забрали в участок, но меня скоро выпустили, потому что с полицейскими я не дрался, и Трансмать за меня поручилась.

Когда рассказал об этом Вир, она была и довольна, и недовольна. Я все еще ее парень, и ей приятно было узнать, что я в одиночку отлупил троих, но с другой стороны, ей обидно, что какой-то штатский одержал верх над предметом ее восхищения — лесной пехотой.

Ее раздирали противоречивые чувства, и в конце концов она буркнула:

— Наверное, это были новобранцы. Так им и надо, раз не тренируются как следует!

Вир показала мне татуировку на правой лопатке: "СМ!" — это значит "Смерть Мерсмону!" Две корявые синие буквы и жирный восклицательный знак на нежной девичьей коже.

Я не стал говорить, что напрасно она изуродовала себе спину: все равно дело сделано, а сводить татуировку — занятие хлопотное.

Сейчас такая мода. Точнее, мода плюс идеология. Вир настаивает, чтобы я тоже сделал "СМ!" — но я сказал, что не буду. Во-первых, у меня и на спине, и на груди, и на руках полно шрамов — я получил их в Лесу, в разное время и при разных обстоятельствах. Во-вторых, не хочу. Татуировка — это символ. Те, кто в антимерсмонианской коалиции, придают символам какое-то непомерное значение.